Я хотел написать тебе утром

Но не нашёл карандаш, а бумага

Вся исписана текстом, продуктом  

Моих мыслей, бессонницы, мрака.

Я даже бежал к телефону

Пока он не перестал звонить.

И не открыл почтальону, 

Хотя тот умолял открыть. 

Стучал, а потом резко 

Ушёл. В глубине темноты

Я стоял за  той занавеской,

Где когда-то стояла ты.

Я хотел написать тебе разом

Что устал, одинок, и теперь

Я устал даже быть кареглазым,

Так похожим на старую дверь. 

Как фонарь ночью льётся на стены, 

Как Луна затеняет свой тыл, 

Я меняю картинки и смены

Не заметны для этих светил. 

Не заметны для этой прихожей

С миллиардом оттенков желтизн. 

На тебя не похожих, но вхожих

В мой карман, чемодан, мою жизнь. 

Я хотел написать по делу

Пока не истлел и смел - 

Какого это - мягкому телу

Жить в мире твёрдых тел?

Быть холодным и острозубым 

Двуликим, а значит сухим. 

Так мягкое будет грубым, 

А значит точно чужим. 

Все же  мир - это смесь эфиров.

Вдыхаешь и вот ты подсел. 

Как нет родней пассажиров 

С которыми недолетел. 

И среди этих медленных строчек

Рассказать, что я весел и храбр.

Но пишу тебе :”здравствуй дружочек!

Я скучал по тебе весь декабрь!” 

 ———————————-

Стебли высохли, вазы тоже. 

Ты мне стала родней, но похоже

Обнимая руками за плечи

Оба поняли. Я рассекречен.

Грани комнаты медленно сузились

Сближая углы и иллюзией 

Мне казался тот факт, что  дверца 

Скрипела как старое сердце.

Подозрение стало сильнейше, 

Что комната любит не меньше, 

А может быть даже  больше 

Чем люди. Но глубже и дольше.

Как будто диван разложился,

Оттого что я раз ложился, 

А может быть даже в отместку 

Пружины кололи железкой.

И чайник свистел, помножив

Весь звук до физической дрожи, 

Что, вопреки гигиене

Застряла в каждом колене

Свернулась, ушла в неизвестное 

Знакомое, точно не местное

Ощущение ,  потом в  тошнотУ.

Запри  его там же, во рту. 

Чувства чужие затронуты,

Ты украдена у этой комнаты

И  в качестве мести за это

Я должен стать частью предмета.

Но не предавая значения 

Я видел любовь, как трение

Двух разноплановых судеб.

И другого взгляда не будет. 

И если для звука важно

Стать ещё одно мерой пейзажа,

То мера времени - непостоянство,

Ведь время и есть пространство.

В котором мы обретаемся,

Длимся и распадаемся. 

Идём от стакана к таблетке

Мы дети свободы и клетки.

И в нашей природе заложено 

Чувствовать взгляды под кожей. На

Меня ты взглянула, словно

Всё лицо моё стало бесшовно.

Точно экран кинотеатра 

С застывшей раскладкой кадра,

Добавить приставку нитро

Чтоб в сердце попали все титры.

Я  тебя  обнимаю. Блаженны.

А меня обнимают стены

И как-то становится нервно  

От чувства ,что я у них первый.

А может второй или третий

Перепутаны цифры в столетии 

Как и номер этой квартиры

Напоминает в профиль секиры. 

В конце ничего не останется. 

И рука о кровать поранится. 

Как ранит скользящим жестом 

Лист бумаги с записанным текстом.

Я проиграл всей этой местности 

Человеку ведь свойственны смертности 

Разные по взгляду и вкусу - 

Мой минус к твоему плюсу.

 Так будет скорее чётче

 Казаться божественным почерк,

 Что вписан в твой путь изнутри. 

 Запомни его. И сотри. 

 

Все страницы слиплись в одну пожелтевшую стопку

Это нежное чувство касания ткани из хлопка

Твоей собственной кожи, засохшей от жара в квартире 

В этом заснеженном городе, богом забытом мире. 

Это потерянное слово «прости» в моем предложении

Всегда читалось тобой в ином, переносном значении.

Я устал жить, планируя когда можно есть и  где спать

Я понял мало, но главное. Жить -  значит не знать.

Я и сам не заметил, как попал перед самым вокзалом в пробку

И фигура в виде креста всегда собиралась в  очень глухую коробку 

Мне есть что сказать, не лишенное в целом структуры,

Дополняя собой чертёж человеческой архитектуры.

Осталось всё. Любовь, половина несказанных слов и запах лаванды.

Словно бабочки они вертятся на языке, упираясь в гланды. 

Бабочка - это тоже синтез хрупкости и бесстрашия. 

Все заслуживают ещё один шанс. Даже я.

Я выбираю идею всегда быть рядом 

И если дом, то у реки, на окраине, с тихим садом 

Чтобы яблони тянулись вверх, пересекая небо ветвями, 

Заслоняя нас от дождя, проявленного на воде пузырями. 

Я выбираю возможность звучать, вместо возможности быть озвученным. 

Посмотри, люди довольно милы, но каждый в чём-то замученный. 

Причины всех нерассказанных от начала и до конца историй

Пополнят новые списки газет и амбулаторий. 

Я часто читаю ей свои стихи за обедом, говоря о том, что это ранний Бродский 

Она улыбается молча, помешивая в белой тарелке ложкой клёцки 

И когда я заканчиваю прочтение одного из мнимых стихотворений

Она всегда называет его на букву «Г». Гений.

Все что мы наблюдаем из наших окон -  событие. 

Это как надеть зимнюю шубу в плюс пять и успеть в плотный вагон метро до закрытия. 

И пусть там за дверью спорят эмигрант с другим эмигрантом.

Каждый гвоздь здесь , который держит  своё пальто, считает себя атлантом.

Я выбираю возможность сидеть на жёстком стуле, вместо мягкого синего кресла.

В этом окне сияла одна звезда, но ночь так темна, что и она исчезла 

И пускай в этом стуле 4 ножки и всего 3 шурупа

Я выбираю возможность игры. Возможно, глупой. 

Окно было открыто всю ночь настеж

Ветер сдувал снег на подоконник и пол

Бессонница- это тоже занятие, подобие страсти ж

Занимающее тебя, пусть не в полную силу, а в пол. 

Занавеска заигрывала с ветром, лаская.

Тень от окна  геометрией падала на кровать 

Я мешал  все слова на бумаге, не зная

Что разрушать предложения легче, чем создавать.

Во мне осталось чувство расшнурованного ботинка, 

Лифта, из которого ты вышел , но оставил в нём свой запах. 

Колкость снега, проявленная за шиворотом снежинкой,

Мокрость дождя , впитанная в пальто в воротниковых масштабах

Во мне переплелись все сюжетные линии романов

Вдруг неожиданно линейно встретившись на перекрёстке. 

Мы то раскладывали пасьянс на старых картах мировых океанов, 

То со шпаной с папиросой в зубах на местном рынке играли в напёрстки. 

Прихожая ждала своего часа рассвета

Звеня тишиной по углам, но готовый взорваться разом 

Чайник сдерживал себя, оставаясь холодным где-то 

Вглубине, но уже подставлял своё днище в ожидании газа.

Водопровод издал звук. Я в встал с кровати, вытянул руки.

Темнота рассеивалась от окна и сгущалась у входа в прихожую 

И она, темнота, поглотила мои бледные ноги как брюки,

Облепив их касанием к коже на замшу похожую. 

И вот, весь в облатках от ночи, как город

На подстрочнике вписав  номеров  траектории 

- девушка, милая, прошу, примите межгород!

мне ужасно нужно рассказать ей эту историю 

Алле, Линок! Да., да, Максимов! 

Жива? Здорова? Как родные? 

Скучала? Тоже. Очень! Сильно!

Прости, минуты золотые! 

Я всё нашёл, что здесь неистово искал! 

Обломки самолёта, шарф, колпак натянутый на серебристой струнке! 

Он никуда не улетел, Лин, не пропал !

Он здесь оставил все свои рисунки!

Я разложил их на своём столе под желтой лампой 

Здесь все, кого когда-то мы любили

Удав, который съел слона, став шляпой

Фонарщик! время  наконец остановили!

Здесь все следы о нем! Ещё немножко

И я найду его, курящего у старой кирхи! 

Но только звёзды загорают за окошком 

Как исчезают все следы в неразберихе!

И странно смотрят  на меня кухарки 

Когда сквозь узкий двор идёт  на пустыри

Зажав под мышкой книгу с черенком лопатки

Мужчина бегающий за Экзюпери. 

И я его почти нашёл! Один тут местный

Что выпивает каждый вечер на подстанции 

Сказал, что слышал, будто неизвестный

Назвал себя военным летчиком из Франции! 

Я просидел в том баре 2 недели, забыв о сне и планах

Никто не появился. Только всем назло

Один пацан кричал о розе и баранах

Алло,Гуляева! Черт побери, Алло! 

И снова  тишина осталась шепотом и эхом 

В полупустом гостиничном фойе 

Он мог сюда приехать -  не приехал. 

Я расплатился за багаж с портье

И выходя из здания гостиницы  на улицу

Я обернулся, вдруг заметив у стены ,где был комод

Как мальчик маленький смотря  на лампу щурится 

Записывая ручкой что-то в свой блокнот.

Я подошёл к большой  витрине и глазами

Скрывая слёзы, лбом опершись о стекло, 

Смотрел на принца с золотыми волосами

С шарфом на шее, звёзды-серебро.

Я видел его плавные движения 

Он с интересом наблюдал за газовой спиралью 

И сделав шаг - попытку на сближение

Вновь отступал, записывал детали. 

И вдруг меня заметив, повернувшись,

Ослабив шарф, матнув налево головой

Он посмотрел в глаза мне, улыбнувшись 

И так по-детски помахал своей рукой. 

И думал я тогда , чтоб было  всё доказанным

И сохранить  правдивости  события всю нить 

Отныне все истории должны быть вновь рассказаны 

Чтоб каждую из них хоть кто-то смог прожить.

Пишу вам на помятах бланках

Лечебного учреждения.

Где то наружность, то изнанка,

Взлёт вытекающий в падение. 

Пишу один, в печатном шрифте,

Меняя кнопки все местами

На старом циферблате лифта

В одном известном для Вас здании 

И думается мне неспроста 

Лифтёр запутал часть народа.

За белой дверью - чистота.

А что за дверью цветом гроба?

Выписываю в недоумении,

Чтоб тошнота и боль исчезла 

В той части тела, где колени

Изгибом трутся в грани кресла.

Пишу, попутно объясняя,

Зачем там кто-то наверху,

Меняя стол и стул местами,

Всё ж остаётся на слуху.

Исписываю чёрной ручкой 

На белой ленте ЭКГ.

После меня огнём, липучкой

На электрической дуге 

Поджарьте все остатки речи,

Произнесённой вполовину.

Никто не знает эти плечи.

Все видят сильного мужчину.

Пишу туда,  где кто-то спал

В обнимку с пыльным чемоданом.

Пишу как будто на вокзал

Мужчине с милым мальчуганом.

Они  стоят посередине,

На пассажиров непохожие.

Я узнаю себя в мужчине

И этот мальчик - тоже я.

Пишу, как бог писал монаху

Сквозь знаки, символ, сквозь свечу.

Чтоб Вы не вздрогнули от страха

Когда я тихо постучу.

Ложись на доску. Я тебя поглажу

Тёплой ладонью, как любящая мать

Под этим деформированным фюзеляжем

Жив лётчик, что любил летать. 

Он слушал там, над точкой мира

Прижавшись лбом в ткань пелены

Шум моря радиоэфира

В частотах радиоволны.

Не принимая все на веру  

Найдя весь смысл красоты

Он покидал ионосферу

Взяв от себя руль высоты.

Лишь траектории неровность 

Выравнивалась со струёй

Как увеличивалась скорость

Его сближения с землей.

Он пробивал пространство, тряску

Как сын сбежавший от отца

Под плотной кислородной маской 

Жила улыбка в пол-лица. 

Как только город вновь задремлет, 

Из темноты и с высока

Он в гости  прилетал - на землю, 

Чтоб в дом вернуться -  в облака.

Однажды он не появился.

Я ждал  его, раскрыв свой зонт

Дождь лил всю ночь и прекратился 

Когда стал светлым горизонт. 

Я возвращался каждый вечер, 

Стоял у края полосы

Пусть этот путь совсем не млечен

Но твёрд для поступи ноги.

Я жадно всматривался в звёзды 

В расположение планет.

В субботу кончился весь воздух, 

С неделю керосина нет. 

Куда ты делся? Кто ответит? 

Не оставляй меня, мой гость.

Быть может на другой планете 

Ты заблудился среди звёзд. 

Быть может ты нашёл иное 

Всеизмерение высоты.

Другие силы и другое 

Истолкование красоты. 

Так от чего же я печален?

Когда кафе налИто солнцем

С  большой горячей кружкой чая

Сажусь напротив незнакомца. 

Его лицо в морщинах ветра

Он старше, волосы седы. 

Все одиночество планеты 

Все отдалённости звезды 

В его глазах. Я улыбаюсь

Достав свой авиабилет,

Я допиваю чай, прощаюсь.

Он улыбается в ответ.

Ложись на доску. Я тебя поглажу

Тёплой ладонью, как любящая мать.

Под этим деформированным фюзеляжем

Жив человек, когда то любящий летать.

Печали больше нет, мне не нужна рука

Держащая в обхват за воротник рубашки

Мою судьбу и мир над лужей, с высока

Я отдаю себя. Всего. С одной затяжки. 

Вдохни меня, мой друг, дай лёгким чувство смелости 

Пока горит огонь, я буду здесь с тобой. 

Что будет после нас? Одни окаменелости.

Слова уйдут как дым, придёт другой герой.

Вдохни меня, мой друг! Минута стоит вечера 

Если она подсвечена погоде вопреки! 

Смотри как много звёзд, но лишь одна очерчена

Дыханием замечена о силуэт руки.

Твой разговор закончится, а небо здесь останется.

Ты будешь возвращаться из комнаты на свет.

Бог уважает сильных, но всякий раз мне кажется,

Что это он куражится в свечении сигарет.

Сейчас мы особенно не нуждаемся

В ощущении свободы и зрелости 

Эти милые громкие прелести

Оставь для других времён 

Когда  воды не будут вешними

Оставлять берега свои здешние,

Омывая все кости грешные

Тех, кто в пески помещён.

Одиночество -  тоже религия

Синтез пепла, печали, интриги. Я

Стою у подножия флигеля 

Этого храма безликих людей.

Где дым за огонь покаяния,

А вместо молитв - молчание 

И бог здесь представлен сиянием 

Лампы настольной моей.

Ты хочешь уехать в безветрие 

Где небо с другой геометрией

И этой тончайшей симметрией

Заполнить себя до краёв.

Мне видется в этом жесте

Значительно больше жизни, 

Чем вечер в компании слизней,

Холодных ветров и ручьёв.

Мне видется в этом акте 

Твоё мужество и характер. 

Так бывает, что рай абстрактен,

Но имеет земные черты. 

Там другие пески и закаты,

Поясов временных циферблаты

И уходит бесследно куда-то 

Ощущение тесноты

Пальто,светильник,кружка чая

Там нежно чей-то голос пел.

Я слушал дождь, прижавшись к стенке.

И пальцы рук в обличье стрел

Отстреливали по коленке

Ночи звук. Все тихо спят

Пальто, светильник, кружка чая

Сюда бы разговор хотя б

Для обоюдного молчания 

И слабым светом фонаря 

Сквозь линзу окон и тумана 

Идут в пространстве ноября 

Воспоминаний караваны

Об уходящем в полночь дне

Закрывшем все свои мишени.

Я улыбался  в темноте,

Руками обхватив колени.

То утро было бледным, как начало истории. 

В замкнутом пространстве двора, созданном

Руками людей, живущих на территории, 

Наименее продуваемой воздухом. 

Птицы давно улетели, тошно. 

Рты форточек  напротив закрыты плëнкой

И кажется наблюдателю, точно

Дом от жителей изолировался перепонкой. 

Дворник сжигал письма и  листья, 

Но дерево не сдавалось и сыпало снова

И думалось мне тогда -  не влюбись я, 

Я б не написал тут больше ни слова. 

Я б не стоял и не пялился в стены

У входа в подъезд, в нерешимости, 

Изучая просвет водосточной вены

И вероятность её проходимости. 

Машины гудели строем на полквартала

Свет из парадной выглядил странным и мутным. 

И вроде бы тьма этот свет невзначай принимала, 

Но потом растворяла, делая мрак обоюдным. 

Ведь если учесть, что тьма - это отсутствие света

А убойная сила орудия определяется стрелком и пулею

То любовь - или странная форма болезни иммунитета

Или абсолютно добровольная форма безумия. 

Вдруг пружина скрипнула звонко, плашмя

конус тëплого света стал расширяться цоколем

Ты появилась в проёме светлой тенью плаща, 

Завитками и кольцами локонов. 

И все птицы планеты вдруг спели мне

И все бабочки слетелись разом под ткань  рубашки

И листопадом были  дорожки застелены, 

Отражая свет кухонь пятиэтажек. 

Ты коснулась моей щеки своими губами, 

Я нещадно воровал твой запах волос и тела

И потухшая лампа, что висела безмолвно над нами

Вдруг замигала как азбука Морзе и загорела. 

Я шептал тебе в ухо про море, но если честно

Ты открыла мне тайну, что теперь нет для меня  дороже - 

Человек освещает собой свой путь и место,  

Становясь иногда для других светилом тоже. 

Стоя рядом,  глядя на звездную ночь Ван Гога

Моё лицо ощущало движение звёзд  под вкус ментола

 Я спотыкался ботинком о камни, о                               чувство долга

 Возвращая себя обратно в круг света квадратом пола. 

Я растопырил все пальцы, согнул фаланги как лопасть

Вернее как корни дуба, флангами уходящие в эту землю

И если здесь до меня были чьи то губы, что я приемлю

То теперь всё пространство лица занимала пропасть. 

И где раньше были орбиты глаз - одни каметы, 

Оставляя  яркость хвостов  после себя, притом

И этом, в совокупности создавалась иллюзия наличия сигареты

В туманности пространства, что раньше обозначалось ртом. 

И звёздной пылью лежали сетки морщин на колкой коже, 

Вернее на той субстанции, что её заменяла и была на неё похожа, 

Мы стояли по обе стороны картины в одной тусклой прихожей. 

Только я в реальном мире, а лицо наверное в мире божьем. 

И лицо закричало, отчаянно жестикуляруя и сигналя, 

Я никогда до этого и не знал, что такое в действии синдром Стендаля. 

Я игнорировал любые имппульсы, что вытекали в попытки и чувства, 

Что порождало сознание в теле,при втыкании в него иглой искусства. 

Я вскрикнул, вцепшись в лицо пропасти пальцами за нос

Поймав на том месте рукой небесное тело и уничтожив его за раз. 

Вдруг лицо обратилось в луну на холосте и ушло с его середины

Я нашел своё  полое тело по ту сторону стен и картины. 

Теперь я живу в толще красок, по центру и  на отвороте

Жду другое лицо, что придёт к картине и встанет ее напротив, 

И не зная всех правил учавствующих в этом круговороте

Оно застынет и картина его проглотит. 

Так ходят по городу слухи, строжайши и злейши. 

Что за очками скрывает каметы  старый музейщик, 

Игра непрерывно ведётся уже много лет, год от года. 

И кто-то  один исчезает напротив  Звёздной картины Ван Гога. 

Передаю тебе привет от мужчины

Сомнительной наружности. 

От истоков, от первопричины. 

От Богом забытой юности. 

Мы сошлись с тобою на раз-два. 

Твоя история в Ленинграде

Это часть моего пространства

В зашитом нагрудном кармане. 

И от природы  внезапен, 

И таинственен как никто. 

Я носил Петербург в виде капель

На рукавах пальто. 

И не взирая на то, что строг

И ушедших людей отголоски

Он играет весь джаз как бог

С помощью коробка и расчески. 

Силуэты мостов,  ночь прикушена. 

Фонари вдоль дорог Петроградки

Превращали тебя в петербуженку, 

Оставляя  в душе ленинградкой. 

И вся моя кровь по венам, 

Как воды Невы. Папаша! 

Ваша дочь -  частица музея, 

Часть коллекции Эрмитажа! 

Она исцеляет ожоги! 

Но закрываясь за дверью в спальне, 

Бинтует разбитые ноги 

О сухие подводные камни. 

И в этих нестертых движениях, в клочкАх

Я вас узнаю в каждом всплеске! 

С любовью. Мужчина в очках, 

За столиком у занавески.

Пожалуйста, скажите ей, что я люблю

Её. И дела мои неплОхи

Что ночами здесь дождь, не сплю. 

Осушаю крышу и бронхи. 

Что я живу в доме, на побережье. 

Все море шумит под боком. 

Здесь лампочки те и те же

Пространства за шторами окон. 

Здесь вторник похож на субботу, 

А имя теряет смысл. 

И единственной важной банкнотой

По сути становится мысль. 

Ноябрь выгнал всех с пляжа, 

Заставил купить билеты

Я один здесь. Это важно. 

Только я и феномен планеты. 

И волны в кипящем прибое

Выходят за пляж, в пузыри. 

Поговори со мной, моё море, 

Невмещающееся внутри. 

Мне так важен твой ясный голос 

Что я заглушал много лет

В попытке увидеть космос

На стыках чужих планет. 

И вот пред тобой обожженый

Дымящейся фитилëк. 

Он голый, он обнаженный. 

Возьми его с рук и ног. 

Раствори его в своих водах, 

Как в стакане с водой аспирин

И дай ему часть кислорода, 

Что так мало летает над ним. 

Ведь он для горения нужен

И вдохов в глубокой груди. 

Чтоб освещать огнëм мир снаружи

И дышать этим миром внутри. 

И свет отражается, даже

Мне  кажется день от дня, 

Что Я отражаюсь в пейзаже. 

Все мысли, изнанку себя. 

Так вечер спускается блекло

И бледно сияние вдали

Как вдруг опускается небо 

На милиметры земли. 

И этим  туманом вдыхаю, 

Всю сырость морских облаков. 

Стою на ступеньках, с краю, 

Под фонарём, без штанов. 

И если по почте все глухо

Чтоб не ревела за зря

Пожалуйста, шепните ей в ухо

Я жив. Я нашёл здесь себя. 

Любовь, это тоже недоразумение, 

Как два билета в кино на одно место. 

Как отражение двух лиц, как жжение

Горящей спички в бездне подъезда. 

Как шах и мат самому себе в одной партии, 

Где ты в полночь смотришь северное сияние, 

А потом ищешь свой дом на карте

Измеряя пальцами расстояние. 

Это не всегда про доблесть и дырки в сбруе, 

Про пересоленость хлеба, избыток перца

Это ночью острые поцелуи

В самую мякоть  сердца. 

Письма, которым не суждено прочтение. 

Песни, обреченные на повтор начала. 

Совсем иное летоисчисление

От рождества другого инициала. 

Это не выпитый кофе на заправке. 

Это один наушник в два уха. 

Это сдать все пароли ,  все явки, 

Уйти к чертям без пера и пуха. 

Это будет искать и продаваться

Как ирисы, как часть искусства! 

Тысячи мух не могут ошибаться, 

Это действительно должно быть вкусно. 

Это притягивает противоположности

Как айсберг притянул Титаник. 

Но как показывает жизнь все сложности

Идут к нам из детства от нянек. 

И как пожарнику не жить без огня

Как больному нужна таблетка и врач нужен. 

Любовь пожирает меня

На завтрак, обед и ужин. 

И сидит, раскрывая пасть, 

За моим столом, разлюбезная. 

Человек - бесполезная страсть. 

А любовь - это страсть полезная? 

Как так может случиться, она

В уравнении не быв переменной, 

Чувство небо и чувство дна

Выдаёт  одновременно? 

Любовь это дождь в пустыне, 

Где песок слипается в глину. 

Я люблю этот мир отныне и

 Ненавижу наполовину. 

Летит к тебе по ветру, через поле

Поверх цветов, царапаясь о бортик,

От тёплых волн волнующего моря

Летит к тебе бумажный самолётик.

Он не сбивается с пути и временами

Ища опору и в хвосте и  на крыле

То ускоряется взмывая вверх крылами,

То замедляется, планируя к земле.

И в дождь, и в снег, и в самом полном штиле

В потоке нежного ночного звездопада,

Летит мимо кораблика на шпиле, 

Среди деревьев Александровского сада.

Над головами всех влюблённых, одиночек,

Открой окно, он в небе на подлёте!

С мои приветом и письмом на пару строчек

Летит к тебе бумажный самолётик!

Не возбраняется не кланется уже

Когда ускоришь шаг, минуту, плёнку

И каждому капризному ребёнку

По мягкому, по тёплому вдононку 

Любовь удушливым приёмом потихоньку 

За каждой дверью, в каждом этаже. 

За каждым человеком человек плетётся,

Держа в кармане остов кулака.

И пусть его любовь невелика

И лет ему чуть меньше сорока,

Душа его отчаянно не рвётся, 

А льётся как подземная река, 

Невидима, но донельзя близка.

Казалась бы - возьми ключ от замка 

И дай прозрачной влаги из колодца.

Но человек безлик, иссох и тих,

Сдирая взгляд, читая заголовки, 

Проваливаясь в сон на остановке, 

И не взатяг вдыхая воздух без снаровки

Откашливая то жмых, то стих, то штрих,

То крик о помощи в стерилизованной квартире 

На дне своей холодной ванны

В тягучей плотности тумана -

Сегодня поздно, завтра рано

Вся суть в повторе ритуала 

Чтоб в шесть утра ты появился в мире

А в полночь - снова лёг на дно и стих.

Ты не уймешь свою тревогу,

И в том секрет весьма простой - 

Закрой дыру размером с Бога 

Латунной маленькой звездой.

И если снова будет повод

Сказать себе в один кошмар - 

Неважно как ударит молот,

Вся накавальня ждёт удар.

Но вот настанет понедельник 

И он найдёт себя у книг, над стеллажами,

В своей исписанной чернилами пижаме

Где каждое пятно - прекрасной даме,

Что отразилась на его кардиограмме

В какой-нибудь ещё один сочельник.

На у когда не хватит места, все же

Он предпочтет царапать этот текст на коже

И как бы не был этот человек возможным

Он с каждым вдохом становился сложным,

На самого себя вчерашним непохожим

И обретающим себя в пустой прихожей,

Оставив свои тексты для соседей.

Лет через двадцать другой откроет эти двери,

Зайдёт, увидит голубое кресло. 

И в комнате так много места

Но всё же как-то странно тесно

Средь этих стен, покрытых текстом

И в столь свободном интерьере.

Он закружИтся в карусели 

Всё нескончаемой недели,

И ужаснётся в самом деле

Когда рука в своём пределе

Вдруг выцырапает на бледном теле

Триады слов красивым жестом.

Теперь отрывочным и рванным,

Стал смыслов путь и рифм поиск,

И человек стал изворотист

Добавив текста к своей плоти с 

Недоказуемостью гипотез,

Что сам воздушен и болотист,

Так мимолётен, так историст,

Оставив свой телесный оттиск 

Как поклонение своей цели.

Она отвесила ему пощёчину похлеще 

Чем я бы смог, вложив в удар сполна.

И все его немногочисленные вещи

Так мужественно падали с окна.

Пальто без пуговицы, петЕлек

Рубашка с дыркой на воротнике

Пластинки грамафонные летели

По неземной параболической дуге!

Трусы, салат, билет Аэрофлота,

Весь Бродский, крем по синякам

И целый снегопад семейных фото

Ложился по земле к моим ногам.

Штаны, расправив оперенье,

Сражались с гравитацией, но план

Не задался. И вот терпения

Уже желаю следующим штанам.

А он стоял у растворенной рамы

Упершись в створ окна горой плеча

И не мешая сцене ярости у дамы, 

Был наблюдателем и яростно молчал.

Он не бросался в коридор словами

И лишь когда она маячила в окне

Он бережно держал её руками

Закрыв глаза, не дав ей быть "во вне".

Все книги вылетали, и страницы, 

Летели струны, дедов партбилет !

И к окнам  этим собирались птицы 

И люди собрались птицам вслед.

И люди забирали эти книги,

Пальто, рубашки, тюль, ткань от штанов

А дядя, что вернулся ночью с Риги

Подтёр весь рижский крем для синяков.

И в знак слепого проведенья - вот с кого

Не зная всех имён истории той,

Запихивал пацан собрание Бродского

За металлическую бляху со звездой!

Но вечер наступал и снег ложился 

Вдруг наступила тишина, по всей длине

Луч фонаря от стёкол отразился.

Два силуэта сблизились в окне. 

Две кроткие фигуры в этот вечер

Мне преподали на моём пути - 

Пусть люди унесут отсюда вещи,

Но мир вон тех двоих не унести.

Скажи, зачем ты изнуряешь себя этим

Занятием, вместо того, чтобы замалчиваться в баре? 

Идти туда бесследно на рассвете 

Где твоё тело иссушится в гербарий.

Где всё старательно и амплитудно скрыто,

Душа душой зовётся там, но за глаза 

Все буквы взяты из другого алфавита

И сложены в никчёмные слова . 

Мне не известна до деталей эта местность 

Но двойственность всего грозит обломом.

Ведь этот потолок, давайте честно,

Является по сути чьим-то полом.

Я умолкаю каждый вечер, монотонно

Готов к раненью "влоб", изподтишка.

Когда вгрызаются зубцы чей-то короны 

В гипсокартоновую плоскость потолка.

И за соседа сверху опасаясь ,

Что по ночам стучит о пол своей булыткой,

Я закрываю дверь почти не касаясь,

Для всех людей с короной на затылке.

Я вспоминаю тихий летний вечер со столиком у моря, 

Вода ласкала наши ноги и у  границ песка,

Как будто  волны возвращая на  повторе, 

Шов горизонта становился дальше от виска.

И жёлто-красный свет большой звезды 

Ложился покрывалом под навес.

Все корабли давно ушли. Остались мы,

Расправив свои плечи под норд-вест.

И ,наклонившись, небосвод  своей гримасой,

Прикуривая от свечи огромным ртом,

Вдруг осветил пространство неба звёздной массой,

Наполнив воду лунным веществом.

Мы молча оба за руки держались,

Твоя ладонь была поверх моей

А волны тихо, пенно волновались,

Смывая отголоски прошлых дней. 

Я не один в своём существовании

Плетусь, запоминая всё вдвойне

Момент, что отпечатался в сознании

Когда вселенная была наедине.

Коридоры давят, свет горит.  

Зажат в руке стаканчик с кофе. 

Жмёт воротник, ботинок , зуб болит, 

Как будто я глашатый катастрофы.

И вместо посоха руками возношу, 

Интеллигентно оттопырив пальчик,

Я пластиковой палочкой машу

Передически цепляясь о стаканчик

Я говорю слова нематершинно!

Я женщину хочу занять собой!

Что ты предложишь мне, бездушная машина

Латтэ в две тары или  в одну двойной ?

Решительным движением руки

Я мужества набравшись, дрожь уняв

Давлю на кнопки, сжимая кулаки

Сняв все запреты, и ботинки сняв.

Там где-то ждёт меня она,

Единственная, кто ещё быть может 

Готовая держаться у окна

И оставлять свой поцелуй на грубой коже .

Не вымолить прощения, не деться 

Вступив в неравный бой с машиной я

Стаканчик с кофе для себя прижав у сердца,

Вычёрпываю кофе для тебя.

Я захожу за спину аппарата,

Сдирая пуговицу с воротника! 

Движением ног - координата 

Меняется местами у врага!

Мой враг повержен, на боку сопит

И кровь его течёт в мои ладони 

Он обесточен, выключен, опустошён, убит

Он как любовь моя, измучен всесторонне.

И думал я, смотря на весь этот пейзаж 

А стоит ли любовь такого стресса?!

Ведь был  хороший аппарат,  для кофе аж.

Как хорошо, что я себе успел купить эспрессо

вЫ то што нам,

Командировошные?!

Тут вам не пытошная,

Тотуировошная!

И сказал он ко мне подойдя

Будто большего и не знает.

Тень у каждого, мальчик, своя.

Чужой тени здесь не бывает.

Только здесь погребальный огонь, 

и здесь не помыта посуда

Тень у каждого, мальчик, своя

Но и каждому выдана ссуда

CjVins Allan

И если треугольнику попробовать

Раздвинуть рамки квадрата

 и вписать в него маленький круг, 

То можно услышать в глубине кофейного аппарата 

Глухой пугающий звук

Можно услышать как снег 

Под твоим ботинком 

на морозе скрипит, матерясь

И сверкающие снежинки громко проклиная ветер падают лицом в грязь..

          «К первому снегу» 22.10.2021

CjVins

Напиши мне, когда ты сядишь в поезд.

Как проводник возьмёт твой чемодан,

Захлопнишь дверь купе, расслабишь пояс,

И поезд увезет тебя к чертям.

Ты так хотел здесь быть, но испугался. 

Бежал ночным вокзалом, среди льдин.

Твой мужественный бой угас, застыл, распался.

Теперь ты увезёшь его в груди. 

С тех пор твой вечный спутник - стук печальный,

Окно, где отражаясь на лице

Ты видишь прошлого всего рубеж начальный.

Но нет тебя сейчас в нём, нет в конце. 

И будет тишина скрипуче, лёзко

Ломать бумагу о карандаши.

Разрежь свой галстук лезвием расчёски

Садись за стол и молча напиши. 

Ведь будет день, когда устав от качки 

Дверь скрипнет, чтобы дать войти 

Одной неведанной, непознанной чудачке 

С которой, может быть, вам по пути.

Там где цветы и много дыма, 

Шуршанье шляп и фотовспышек

Там, у финляндского залива

Где шум воды почти не слышен

Где глубина, где много женщин,

Пожар шампанского и шали. 

Вы дали мне пару  затрещин 

А сами мне, увы, не дали.

И пару некоторых весен 

Где как и вы в ошибках бьюсь я

Где что нибудь наверно осен

Там где и я недостающий

А публика ждала! С картонкой

Кричал ведущий, настрощав ! 

И Вы своей перчаткой тонкой

Давали волю чувств, по щам.

Но до и даже не по щам 

Один и осторожен 

Раскланиваешься блядям

Наполовину быть не можешь

Не вычеркнуть из списка прочь,

Кого возненавидеть надо! 

И горькой плиткой шоколада

Всегда заканчивалась ночь.

И утро начиналось бледно,

Дымя в постели сигаретой

Ты расстворялась вдруг бесследно

Средь одеял, подушек, пледа.

И горькой участью соседей

Срывая завтрашние планы

И горькой плиткой шоколад

Всегда заканчивалась ночь

Тогда, уставший, сонный,бледный 

Пойду в уборную с распятьем 

И нить с собой возьму по следу

Чтобы вернуться вспять, к кровати.

CjVins Allan

Ссылайся 

на присутствие Дэвиса Майлза

И если уж липнет зараза, 

Глотай

Все пилюли из джаза.

Случайся.

Вся любовь в этих отзвуках счастья. 

И уж если любить с головою

То здесь. В этот вечер. С тобою. 

Срывайся.

Оттолкнись от карниза, сдайся. 

Умри, упади, исчезни.

Стань точкой в истории болезни.

Сражайся. 

Твой пепел -твоя урожайность. 

Слава вся льётся ворохом 

О людях с запахом пороха.

Сбывайся. 

Все кто ушёл- забываются.

Но здесь нас так много, что жизнями

Прошли испытанья карнизами.

Хорошо, я буду далёким войном,

Смотрящим в глаза твои ясно.

Больно ли мне? -нет , не больно. 

Страшно ли мне? - ужасно. 

Хорошо, я уеду в ТифлИс,

Поездом скорым, полночным.

Но прошу тебя, больше не снись

И не пиши мне, пожалуйста, больше. 

Я люблю тот нелетний день

Где ты не осталась на дольше.

А своих нерожденных детей

Я, признаться, люблю ещё больше 

Все, что во мне - случайно.

Только не надо ссор.

Ты хочешь нарушить молчанье?

Пожалуй, кричи в коридор. 

В нём столько грязи и странно

Всё думаю я по ночам, 

Что будь коридор вулканом

Он сжёг бы давно себя сам.

А как ответить

Когда не можешь

Когда корябаешь 

Письма все же

 Когда легонько 

Насилуешь воздух

Где так печально

И насторожно

А как любить всех

Когда не любишь?

Вроде взрослые 

Тоже люди ж! 

Те же слезы льют 

И ладони 

Упирают в один

 подоконник.

CJVins Allan

 Получается есть где высказаться

 Я не знаю как написать

В этом регионе не разрешают 

И в твоём молчании запрещают 

Господи только про нас книги про нас сказки

 А лежим пьяными на балконе 

Я готов был быть мальчиком робким,

Лежать на дне твоего полуприцепа

И вести своим пальчиком тонким

По бледно-голубой эмали неба.

Я готов был открыть эти книги, 

До которых и ты касалась. 

Свое сердце отдать под флигель

Твоего пустого вокзала. 

Я готов был идти по перрону

Туда, где уж точно не ждали.

И где колокольному звону

Место  в церковном подвале.

Я пытался романы прочесть нам,

Киловатным светя электричеством.

Я пытался любить тебя качеством.

Я пытался любить количеством.

Где, в церковном подвале 
Свечи гасли о павших, 
Те, кто шли по перронам,
Так ничего не узнавшим..

Те, кто жгли в переулках
Урн опрокинутый ветер
Где собаки кусали 
за штанину столетий

Где я этим мальчиком робким 
Ножом перламутрово- розовым
Вновь отправляя открытки
Читаю стихи за мороженное

И где то вокзалы и ночи 
И перрон из бледной эмали
Я пытался любить количеством
Но краски мне не прислали..

Я понимаю, что эта тайна дороже, чем все вместе взятые шифры  в мире!
Но скажи мне, огибая глубокие ямы и лужи
Означает ли это, что я не один в  квартире

Если дом внутри  всегда больше, чем дом снаружи ?

Я задавался этой задачей с пелёнок
Думая, что мир исчезнет, если никто не найдет ответа.
Ночью, когда затихали все трубы в доме
Я сидел  и считал часы до рассвета.

Вздохами тихими  словно ты ,
Исколол темноту иглой пальца по выключателю,
От глубины и пустотности комнаты
Замираешь мгновенно, мечтательно!

И выгрызается лампой тьма центрически
И пол под ней блестит копеечно
- Здесь ещё кто-то есть? -  риторически,
Вдруг звучит чей-то голос -  Конечно!

Мы лично никого не знаем

Мы лично никого не знаем..

Мы только думаем о том

Как мы любовь легко теряем 

И изменяемся потом

Мы лично никого не любим. 

Вернее любим, но молчим. 

И отдаём себя не людям. 

Вернее людям, но другим.

Мы людям отдаем остатки

Вернее многим, но ещё

Мы так легко других теряем

Вернее тех, кто сам ушёл 

Мы пишем письма. Сигаретным

Был поцелуй и неуклюж.

И остаётся незаметной

Вся пешеходность наших  душ.

И вся трамвайность наших линий

Нам переходит поперёк!

Да вот вокзал! Да мы то в клине 

Не уберёг, не обессудь

Мы плачем горько. Брызги, ленты. 

Окно, где отражался ты. 

Здесь все слова, здесь все моменты

Вдруг сжались в узел тишины.

CjVins  Allan

 

    

Вечер в Карте.

В состоянье впаду,

Выйду на берег.

Может быть -  в бреду. 

Может быть  - не верю. 

Может быть весна

Может лето, точно

На миру красна,

А в душе непрочна. 

Я туда упал. 

Я об неё споткнулся.

Может мало спал,

Может ебанулся. 

Но она одна,

Словно ключ у двери.

Словно ночь у сна

И ружьё для зверя. 

Мне писал Ван-Гог.

Я упал во тьму. 

Я любил как мог. 

Больше не могу. 

Ничего не получилось! 

Только нам осталось! 

Ты скажи на милость !! 

Не переломалось?

Я стучу по звёздам, 

      как по крышке неба

          Звезды словно крошки

                          От краюхи хлеба. 

Заливаю Чивас

      Не на  дно, но в малость. 

             Жизнь не получилась.

                          Но зато осталась.

В общем нет видений 

И немного крошек!!!

Мы же приведений расписываем может…

Ну а постоянство как всегда лихою…

Заливаю Чивас иногда с тобою

Позвони мне снежным

      Ноябрем. И гулким

            Мелодично -нежным

                    Голосом из трубки 

С самого начала

    Расскажи на милость

        Как жизнь не получалась. 

              Но затем случилась.

CjVins. Allan

Если и выбирать.

Дорогой Аллан!

Сегодня был потрясающий вечер понедельника. 

Сначала лил мелкий серый дождь. Липкий, холодный. Небо было наполнено дождём и перемещалось между стен домов, ударяясь о стекла и опустошая свои облачные закрома на зонты, людей, мостовые.  Я сидел в машине с выключенным мотором, слушал Шопена и впитывал в себя эту влагу, оставаясь сухим. 

А потом тучи рассеились. И холодное солнце коснулось меня, не играя, ни лаская. Не обещая ничего, но так спокойно говорящее - Я жду тебя!

И я завожу мотор и еду. 

Я ничего уже не требую от дороги. 

Я свободен от давления людей и гравитации. 

Я кожей чувствую небо. 

Боже, как красивы эти огни на закате! 

Как красивы люди, когда любят! 

Как прекрасно знать, что конечен путь любого странника!

Что каждая птица встанет на крыло! 

Что за дождём всегда будет радуга! 

Что  тепло руки останется на твоей щеке дольше, чем тепло твоего собственного дыхания. 

Если и выбирать куда идти, то я выбираю путь к солнцу. 

Ослепительная дорога в один конец! Не так ли?!

Люди из книжного магазина.

Дорогой Аллан! 

Сегодня суббота. 8 50, утро. Я сижу в автомобиле на обочине дороги. Я хочу спать. Я хочу искать смыслы и очеловечивать свою реальность. Небо чистое. Свет уже осенний и температура не поднимается выше 9 грудасов. Людей мало, но их можно понять. В конце концов,  они устали. 

Мне хочется нежности. Чтобы меня обняли. Мне хочется плакать. Нет, я не злюсь и у меня ничего страшного не случилось. Слезы как признак бунтарства. Я восстал против бессмысленности вокруг, преодолевая свою  пассивность. Я хочу быть создателем. Чего-то. Пусть совсем крохотного, но имеющего статус своей символической бессмертности. Я отдаю им огонь. Я оставляю себе слёзы. 

Я не  умею плакать. И это действительно проблема. 

Я пришёл к выводу, что Бог - это осознанная необходимость. В нем есть смысл, но я не могу внутренне найти к нему дорогу. Не осознаю масштаб этого упущения. Как будто ты зашёл в комнату, где горела свеча. Пахнет воском и везде мгла. Стоят подсвечники. Но в них пусто. И ты приходишь к внутреннему убеждению, что здесь должен быть огонь. Или солнце. Или что-то, что осветит комнату и пространство вокруг. И наполнит это место светом и теплом. 

Я не сдаюсь, Ал. Здесь нет войны, на которой нужно сдаваться. Здесь просто мало смысла и не очень много умных и добрых людей. И то, по большей части, я покупаю их в книжном магазине.

Этому не верь. Этому не верь. Этому никогда не верь. 

Окна дома напротив

Мне хочется уехать. 

Собрать один чемодан, взять её , сонную, за руку и уехать. 

Мне хочется дом на берегу озера. 

Чтобы небо отражалось в воде, а ветер лизал шершавые стены. 

Мне хочется стол и чтобы лампа тёплым пятном освещала комнату. И лист на столе, и пара строчек на нём. 

Мне хочется историю, чтобы она слетела с моих уст и мы оба смеялись. А потом ты спросила бы меня - Не хочу ли я посмотреть на звезды?

Мне хочется запахов, чтобы они рассказали нам о тёплых днях, которые давно прошли. 

Мне хочется музыку. Чтобы она звучала в каждом движении руки, в каждом повороте дорог. 

Мне хочется книгу, чтобы её  страницы шуршали в моих руках, как календарь на ускоренной съёмке. 

Мне так хочется тебе рассказать о всём этом. 

Но я просто смотрю в окна дома напротив.

 Я отражаюсь в небо. 

Всё как мы любили.

Дорогой Аллан! 

Я постоянно веду диалог внутри себя. Я ищу собеседника в каждый момент своих мыслей и, не найдя, обращаюсь к тебе. Я стал дружить со скоростями своей жизни и осознанно щупать педаль тормоза подошвой своего ботинка. Следы уходят с первыми каплями дождя и я переоткрываю свои места сызнова. Ветер треплет волосы на моей голове и деревьях. Я открываю рот и проветриваю себя. Я наполнен воздухом, я переоткрыл свободу. Погружая свое тело на дно ванной комнаты, я остаюсь один на один со всеми. Я даю интервью самому себе,  задавая вопросы, как укусы. Если и есть ответы, то только вслух, в потолок, в звуковое пространство свободы. Я несу свой флаг светлой печали. Где место, чтобы остановиться? Где оно? Дайте почву, чтобы водрузить это знамя. Дайте ветра, чтобы расправить его. Дайте смелости, чтобы не отречься от него в час, когда стоящее будет падать. Я наблюдаю, Ал. Всё как мы любили. Срезы этой многослойной жизни, на уровне рецепторов своего тела и сознания. Я здесь, я в центре. Я наблюдающий из центра! Пишу тебе, вдавливая пальцы в гранит.

Я хочу быть в модусе бытия! 

Я создаю моменты!!

Она

Она была прекрасна. Она возвышалась над нами, сидящими за столами, как маяк над морем. Морем голов. Мне кажется, что тогда я на мгновение потерял дар речи и поле моего зрения сузилось до небольшого светового пятна, где умещалась только она. Это был какой-то рядовой вторник, или понедельник, ничем не отличающийся от четверга. Тот самый день, который нужно было просто прожить, чтобы наступил следующий, которой тоже нужно было просто прожить. Это был урок физики, второй этаж в левом крыле здания школы. Это был 2000 год, начало октября, когда я увидел её. Старая дверь скрипнула пружиной, вошёл Плетцер и девушка. Он сказал, что это Оля и теперь она будет учиться с нами и попросил ее рассказать что-нибудь о себе всему классу. Молчание, стеснение. ' Привет, меня зовут Оля! И я очень рада быть среди вас!' 
 Я закрываю глаза и эта картинка, словно сцена из фильма, предстаёт передо мной. Она была одета в черную  футболку с длинными рукавами с рисунком серебристого дракона, штаны болотного цвета, синие кроссовки, а на шее на тоненькой стальной нитке висел серебристый дельфин. Она смотрела в нас смущенно, но с надеждой. Мне кажется именно так мы смотрим в неизвестное будущее, прося быть благосклонным к нам. 
 Она была прекрасна. Она словно материализовалась из моих мечтаний и мыслей. Я даже не смог запомнить её имя, потому что моя мозговая кузнеца уже отливала из раскаленной мыслительной стали решение  - она будет моей девчонкой! 
 Мы стали общаться. Скромная милая  девочка, которая была рада любой дружбе в этом совершенно новом коллективе. Она была абсолютно не похожа на остальных и моя реакция на нее была всегда предательской для меня. У меня дрожал голос потели лодошки! Я придумывал любые поводы к общению! И  это про меня, про парня ,который был весьма популярным в школе. Я звонил ей домой и спрашивал домашние задание по предметам на завтра. А когда завтрашние предметы исчерпывали себя, я спрашивал что задано на после и после  и после завтра. 
В ту зиму ее семья переехала в большой дом во Всеволожск и встречали Новый Год там. А спустя некоторое время мы собрались практически всем классом в этом большем доме с ночевкой! 
И там случился первый поцелуй. Я очень хорошо помню обстоятельства. Мы лежали на диване в комнате на первом этаже рядом с кухней прямо огромной толпой. В доме ночевало около 30 человек и каждый из нас, изрядно выпив, искал любую мягкую и теплую поверхность, дабы довести своё тело до утра в уютных условиях. Все спали, но не спали мы. Я целовал её сухие губы и смотрел в большие глаза. Мое сердце хотело улететь из меня, но грудная клетка замкнута и ему оставалось что только взорваться! Я целовал ее! Я целовал свою девочку и она ответила мне! Я кричал это в своей голове! Я кричу это сейчас!
На утро всем было стыдно) И очевидно не только нам двоим. Из-за этого странного чувства стыда, мы отдалились друг от друга. Как будто то, что было, было чем-то постыдным и волнующим одновременно. Мы стояли по разные стороны одной двери и слушали, как другой слушает другого! Я не мог перестать думать о ней и дня. Я стал много писать стихов и музыки. Читать и гулять в одиночестве. Я пытался найти ответ, почему возник этот страх или стыд и как его преодолеть?
И не нашел ничего лучше, чем написать ей записку, чье содержание я помню наизусть. 
' Мне приснилось три звезды. В центре была ты!'
И через некоторое время, на какой-то совместной вечеринке, я увидел ее сидящей на траве, под закатным алым солнцем. Она закрыла глаза, подставив свое лицо  и грудь теплому солнечному свету, отведя руки назад и упершись ладонями в сочную траву. Ребята шумели где-то за моей спиной, достаточно далеко, чтобы я забыл о них. Теплый ветер развивал её волосы. Она была прекрасна. Я засунул руки в карманы и скованно подошёл к ней. 
- Привет! - сказал я. 
Она обернулась ко мне, открыла свои большие красивые глаза и улыбнулась. 
- Привет! - сказала она и убрала свою правую руку с земли. Это было приглашение. Мое приглашение в нашу любовь. 
 Она была и остаётся прекрасной!

Кожа с пониженной температурой

Дорогой Аллан! 

Суббота, 9 утра. 

Я сижу в машине перед работой. 

Я часто  слушаю в машине музыку, предаваясь соб-

твенному потоку мыслей, воспоминаниям, анализу. 

Конец августа. Жар уходит, приходит моя долгожданная прохлада, тактильно трогая мою кожу пониженной температурой. Я жду осени. Я готов. Готов на уровне осенних рефлексов -  поднять воротник пальто, искать ногами листву.

Я хочу этого события, как хочу перевернуть лист книги, в изнеможении собственного любопытства - что же там дальше, в сюжете этой многоактной пьесы? Я в состоянии лёгкого штиля. Вчера встречался с ребятами из команды по импровизации "Мама в постели", которой уже нет, но ведь ребята остались.  Мы сидели в кафе на втором этаже старого дома в центре города, что на Большой Конюшенной 9, в большой зале с лепниной на потолках, уходящих над моей головой метра на 4. Это была чья-то квартира, комната. Здесь была чья-то жизнь, в этих стенах и подоконниках. Здесь ведь были разговоры домочадцев, слезы горя и счастья. Здесь ведь кому-то снились сны и сквозило от окна зимой. Здесь история своими ногами сгладила каменные ступени парадной лестницы. Здесь ведь кто-то смотрел через окно в дождь, прислонивнишись лбом к стеклу, запотевшему от дыхания. Теперь здесь пьют пиво с перцем и потребляют еду. Прямо в комнате. В этой,  блядь, настоящей комнате! Во истину, чем больше я ищу смысла в историческом процессе пространств, тем больше нахожу абсурда. Здесь уничтожили историю личного потреблением. Здесь разжевали время и проглотили тишину. Хотелось прижаться к этим стенам и начать диалог с "живыми" историческими обитателями уже нежилого фонда. Не будь капризным. Прислушивайся и ты услышишь. Часто обращаюсь к тебе, Ал. Но ты не отвечаешь. 

DM

Чьи-то дети.

Я искренне хочу, чтобы все дети на этой планете были счастливы! Ведь все мы чьи-то дети. 

Небо в вагонах

Дорогой Аллан!

Сегодня просто невероятный закат! 

Я много раз пытался сфотографировать его для тебя, но камера не передаёт всей нежности этих тонов. Ах, как жаль! Он отражался в сумерках подворотен, в стёклах домов, в лужах на асфальте, что остались после дождя днём. Уже не тепло. Ещё не холодно. А ровно так, как ты любишь, до мурашек! Фонари ещё не зажглись, но сумерки уже сгущаются! Как невероятно трогательно идти по асфальту, словно по облакам, отражаясь  то в воде то в витринах вечерних кафе! 

 Сегодня был первый рабочий день после отпуска! Я много работал. Руки пархали словно птицы, мысли бежали вперёд! Мне понравилось, честно! 

Я закрываю глаза, прислонишись к машине. Мне хочется дышать, Аллан! Осмысленно! Глубоко! Без борьбы и драк! Мне хочется быть охватанным небом! Укатанным им! Уместить его в свой ум и никогда не покидать. Видеть его в глазах детей. Возить небо в вагонах поездов. Стать небесным человеком на этой грязной земле. 

Спасибо за закат, мой друг, что разделил его со мной.

Я знаю, ты оценил бы.

DM

Шур шать

Я взрослый пацан

Смогу пережить

Эту смутную тягу к желанию Жить

Не думая о времени и минутах

Конечных целей любых маршрутов

Очевидности тишины и крика,

Хрустящего шороха снежного сдвига

Жить не зная слова и фразы, 

Раскрашивая однообразие,

Рассказами громкими-тихими

Глубокими, и ,всё же, безликими

Вертеть в руках пыльцу  городов

Рассыпаться в неё и собираться вновь

Отключить уведомления из-за настойчивости 

Здесь не  будет весёлой рифмы. Прости

Гнать на самокате в жёлтом плаще в закат

Зайти в эту дверь, не думая, как выйти назад.

Но я не про то, что сшито

Я про сдвиги литературных плит и

Немного о своём литературном герое,

Давно потерявшим своё место у моря

Когда он шуршит листиками в своих волосах

Когда он ставит акценты на безударных гласных в  приглушённых словах

Когда нежится как в пуху на куске брезента,

Его сердце сжимается, упираясь предсердием об остроту момента

И знаешь в чём той остроты нить?

Он может взять и безвозвратно всё удалить.

Он всегда твердил, что быть онлайн -  не тоже

Что получать кулаком по настоящей роже

Что если вставить палец в небо

То боги дадут хотя-бы  плацебо

Что во всём есть причина и следствие

И как жаль, что причины часто кроются в детстве 

Что любовь - это синтез человеческого безумия

Подобно симпатий муравья и Везувия

Что сидя ну кухне ночью, за шторой

Можно замедлить приезды скорой

Откройте, пожалуйста, дверь.

Здесь будет все с тобой попеременно, 

Всё облачно или всё больше град.

Как будто встал дом на одно колено

Перед другим, что наклонился над

Ничем непримечательной Невою,

Холодной пеной, искр гранитных клемм. 

Здесь одиноким быть не страшно, здесь с тобою 

Нельзя быть одиноким насовсем.

Давай когда-нибудь возьмём билет на поезд, 

В дурацкий день, в дурацкий месяц в 6 часов, 

Паролем будет просто фраза:"Кто здесь?"

Ответом будет:" Человек из снов". 

Мы непременно позабудем горе.

Его здесь было много и до  нас.

Давай возьмём билет зимой на  море

В какой-нибудь дурацкий год, в дурацкий час.

В полной тишине...Тошнота

 Дорогой Аллан!

Я часто  стал покупать домой свежие цветы. Останавливаться у обочины дороги на автомобиле в полной тишине. Смотреть на пятна солнечного света с правой стороны от лифта, что отражаются от пола и стен здесь, на четвертом этаже. Мне думается, что это звенья одной цепи. Эта цепь вьётся звеньями фрагментов, кусочков от целого. Цепляясь друг за друга узлами памяти, узлами телесности. Заполняя огромную дыру и дающее мне чувство, что я существую.
Иногда мне кажется, что я рано повзрослел, задавая самому себе странные вопросы бытия и накапливая в себе напряжение неотвеченности на них. Это напряжение трансформируется в тревогу. И любой инцидент как брошенный в воду камень. Спускает курок.
 Как ты наверное знаешь, я периодически занимаюсь театральной импровизацией. Играю в детские мечтания о жизни актера. Это помогло мне выйти из порога 31 года. Сложного для меня года, где в полной мере осознал смысл фразы :"Если ты идешь по этой дороге, значит ты не идёшь по другой". В тот период я осознал, что я ничего не умею, кроме как лечить людей. Я профессиональный заложник медицины. Я добровольно много лет скрупулёзно и педантично изучал клиническую медицину, чтобы ничего иного не видеть, не знать, не уметь. А ведь люди создали и изучали пласты наук и культур! Я всё это пропустил, окунувшись в бездну профессиональной медицины, зону гиперотвественности, выгорания, самоуничтожения, медицинского братства, долга и человеколюбия. Но люди позабыли позаботится в ответ. Ощущая это постоянное давление извне и внутри, как-то вечером, сидя на стуле, я почувствовал настоящую сартравскую  Тошноту. При этом мои два пальца были далеки от рта.

DM

Письма в один конец

Дорогой Аллан!

Я чувствую внутреннюю необходимость диалога с тобой.
Знаю, что ты не ответишь. Не прочитаешь. Пусть это будут  письма в один конец. Всё когда-нибудь закончится. И музыка, и предложения, и это путешествие. 

Последний день моего летнего отпуска. На мне пижамные штаны и белая футболка.  Я наполнен непонятной тревогой, но всё же гораздо более спокоен, чем в последний месяц. Сейчас нет чувства остроты восприятия, ибо маховик мозговой мыслительной болтовни очень замедлен и я стараюсь просто лишний раз ни о чем не думать. Ты скажешь, мол, как же так?! Ты знаешь меня много лет и каждый раз я жаловался тебе на чувство потерянности, усталости. Каждый раз я писал тебе про себя, думал и воспринимал всё твоими глазами, сознанием. Ничего не меняется, мой милый друг. 
Письма становятся текстом. Синхронизируются с языком и живут отдельно от автора. В этом уже мало меня и в этом весь я. Завтра будет суббота. Во мне море вопросов, но чем больше я ищу ответов, тем менее интересно становится это всё. Я теряю вкус. Я теряю остроту восприятия. Мне становится скучно на этой вечеринке.  Я хочу, чтобы ты был счастлив и не болел. И останься, пожалуйста, собой! Почему-то это важно. 
                                                                                                                                                          DM