Дорогой Dim!
Я сел писать тебе это письмо, с некоторым чувством волнения и трепета! Словно сегодня мой выход на большую сцену после долгого молчания ! Удивительное чувство! \
Почтальон отдал стопку твоих писем в начале декабря, в снежный вечер пятницы. Стоял звенящий мороз. я готовил пасту и обжаривал томаты на сковороде, мурлыкая под нос партию Альфреда из Травиаты. И вот на самом верхнем "До", когда моего дыхания стало явно не доставать, в дверь позвонили. Заснеженный почтальон молча протянул мне перевязанную тонким шнурком пачку писем, пожелал чудесного вечера и ушёл! И Ведь вечер стал истинно чудесным. Я выключил плиту, плеснул в свой бокал белого вина из местных виноделен и переместился в библиотеку, в глубокое кресло. Странное дело. Так много писем мне никто никогда не писал. Я пытался вспомнить хоть какие-то отголоски личных письменных посланий из своего прошлого, но кроме писем Лу и обрывистых мыслей Винса, записанных то на салфетках, то на вырванных листах из моей записной книжки, в памяти ничего не всплывало. На всех конвертах стоял адрес моей парижской квартиры Ютуш, 71. Но я там не жил уже почти 4 года, отдав ёё Лу и нашим детям, Мии и Энцо. Получается, все эти письма приходили ей. Справедливости ради надо сказать, она не вскрыла ни одного из них, ну или мастерски заклеила конверты обратно! Женщины бесконечно изобретательны в тех обстоятельствах, где мерилом вещей является любопытство.
Я разложил твои письма в хронологическом порядке, поставил пластинку со струнным квартетом Шуберта и , распечатав первое письмо, прочитал вслух: "Дорогой Аллан!".
Не знаю точно, сколько раз я улыбался! Сколько раз мне хотелось плакать или восклицать вслух ! Взгляд скользил по строчкам, а память отматывала годы назад. Исписанная твоим почерком бумага лежала в моей руке, словно билет на самолёт в тот самый год, в канун Рождества, в транзитном терминале международного аэропорта Берлина, вылет которого отменили из-за снежного бурана. Мы летели с Винсом на рождественские каникулы в Осло по приглашению его старой тетушки (сам Винс даже и не знал, что это за старая тетушка!). Ты же застрял в Берлине, возвращаясь домой, в Россию. Я помню как Винсу приспичило в туалет, а вышел он уже с тобой крича на весь зал - «Алл, у этого парня достоинство такого размера, что тебе обязательно нужно с ним познакомиться!» В этом весь Винс! Вся его случайность! Он король случая! Я помню как мы сидели на полу, подложив свои рюкзаки и вытянув ноги!Как в 2 часа ночи кто-то выключил в терминале основное освещение и все притихли! Как панорамные окна пропускали мягкий теплый свет дальних прожекторов. Как снег заметал взлетное поле и неподвижные грустные самолёты покрывались белым пушистым одеялом! Как мы оживленно и искренне беседовали о музыке, философии Декарта и Хайдеггера! Как Винс читал наизусть Бертольда Брехта и открыл для тебя искусство распития рома! Как мерцали огни герлянд в другом конце прохода, рядом с комнатой для курения. И как кто-то сел за одинокое общественное пианино и сыграл прелюдию Шопена.О память! Как же сладка эта мысль, что берлинский снег, засыпав всё и всех, нарушил планы людей, дав им возможность случая!
Минуло много лет и вот, я сижу в декабре у самой кромки Атлантического океана, в небольшом доме из бетона, дерева и стекла ,с отдельной библиотекой и просторной ванной комнатой, вторым светом с большими панорамными окнами с видом на побережье! Звучит масштабно, но на деле все весьма скромно. Я сижу за старым дубовым столом, в окружении книг и звуков! Океан не замерзает зимой. Гольфстрим несёт свое тепло через экватор, отдавая его здесь тёплыми дождями, 100% влажностью и несохнущим бельем. Я перебрался в небольшой городок под Шербуром (это самый север Нормандии) 3,5 года назад. Просто собрав вещи, просто найдя дом в интернет-каталоге недвижимости для долгосрочной аренды. Мы расстались с Лу одним летним вечером, сидя на подоконнике. Сложно точно назвать причины подобного решения. Просто, когда Мия и Энцо упархнули из квартиры на Ютуш, мы с Лу стали молчаливыми свидетелями жизни друг друга. Лучшими соседями, что ложились в кровать под разные оделяла по оба края матраса. Лу переживала творческий кризис в театре и кино. Она пробовалась на роли в комедийные сериалы, низкобюджетные фильмы. Она играла вторые роли в театре. Я же исправно ходил на премьеры, иногда убегая с дежурства в госпитале. Потом было разочарование во всём! Она плакала в ванной после очередного спектакля, закрывшись на замок . Иногда я сидел на полу с другой стороны, прислонившись спиной к двери и говорил. Что? Не так было и важно, на самом деле. Говорил, что люблю её! Что мне понравилась её Полина Андреевна из чеховской «Чайки»! Но все это гасло в общем потоке воды и нашей жизни. Все тонуло и утекало в сливное отверстие. Все это было уже больше формально, нежели искренне. И по-тихоньку, к своему собственному удивлению, однажды я почувствовал невыносимую пустоту.
Иногда Лу учила новую роль при мне! Мне нравились эти моменты, ибо как профессиональная актриса, она перевоплощалась в совершенно другого человека! Она стояла на кровати в одной пижаме, и обращаясь к невидимому супругу своей героини, которому , по сценарию, она должна сказать, что ждёт от него ребёнка, репетировала сцену. Я сидел на стуле рядом с книгой в руках и молча наблюдал за ней! Как же она была хороша! В её жестах, мимике, в её смущении я узнавал свою Лилу, которой мне так не хватало! И вот она подала ему горячий луковый суп и теплый нарезанный хлеб. Прядь волос упала со лба.И вроде нужно отойти, но все же осталась рядом. Она сжала ладони и пальцы побелили в костяшках.
- Милый, мне нужно тебе кое-что сказать! - она закусывает губу и опускает взгляд в пол. - кажется, я беременна.- глаза со страхом и надеждой пронзают пустоту там, где должна быть его голова.
Тишина. Воображаемый муж молчит. Но тут она вскрикивает - Черт! Не то! Не то! Черт!
И сцена повторяется снова. Раз за разом.
Мы почти перестали вместе гулять. Обсуждать книги, фильмы, театральные события парижской жизни. Иногда ходили в ресторан итальянской кухни, где молча ели и смотрели через витрину на улицу. Я понимал, что мы стали чужими друг другу. Как это приходит? Как приходит это ясное понимание простых вещей, в чем ты боишься себе признаться?
Теплым вечером августа я зашел в подъезд нашего дома. Нажал кнопку вызова лифта и молча ждал. Лифт не тронулся. Я слышал как наверху кто-то выгружал из него явно тяжелые вещи. - Чего же я жду? - вдруг вслух сказал я сам себе. И ответил - Надо идти! Эти слова прозвучали вслух так просто и легко! Так отчетливо и честно, что я невольно улыбнулся. Мне стало по-истине хорошо. Я поднялся пешком на свой этаж, открыл нижний замок и вошел в квартиру. Звучала «Тоска» Пуччини, её любимый фрагмент. Лу сидела на подоконнике в голубой майке и белых обтягивающих шортах. Волосы распущены. В руке была стопка листов очередного сценария, но она не читала их. Она смотрела в открытое окно на улицу и лишь ветер двигал в этой картине вещи. То ее волосы, то стопку листов. Я подсел к ней на подоконник и стал рассматривать дом напротив. Закат отражался в его стеклах. Жильцы неспешно готовились к ужину.
- Давай расстанемся? - сказал я.
-Давай. - ответила она.
Это была самая короткая сцена расставания из всех сцен, что я видел когда-либо! Я собрал вещи в старый серый чемодан с наклейками. Мы молча обнимались на фоне «Тоски» Пуччини у открытого настежь окна.
-Спасибо!- я шепнул ей в волосы.
- Спасибо! - ответила она беззвучно губами в мою щетину.
Детям мы сказали через неделю. Миа плакала. Энцо застыл, сжав бокал на тонкой ножке кончиками пальцев. И должен тебе признаться, в этот момент я бесконечно любил Лу! Она была свободной! Я был счастлив видеть её свободной!
Через месяц мы уладили все юридические формальности, фактически переписав все наше имущество на детей. Петра помогла это сделать очень быстро и деликатно, не тыкая пальцем в наши болезненные раны, а просто приняв имеющийся порядок вещей. Я вдруг неожиданно стал человеком, у которого не было фактически ничего, но это давало мне чувство парадоксальной бесконечной свободы! К 44 годам я осознал феномен истинной лёгкости бытия, с благодарностью приняв этот урок моей судьбы! Не призываю никого повторять подобный опыт и уж тем более поддаваться эмоциональным и необдуманным решениям, но чем больше вокруг нас вещей и людей, что боимся мы потерять и оттого вгрызаемся в феномены их присутствия и обладания, тем больше мы становимся заложниками собственных страхов и разочарований! Тем больше боли, когда они начинают ускользать из наших рук. А так уж устроена эта вселенная. Она даёт тебе людей и вещи во временное пользование и беспристрастно забирает их обратно, в свое небытиё! Этот механизм мироздания работал исправно.
Я съехал с Ютуш,71 в самом конце августа . Прямиком.э в маленькую квартирку Винса, через 7 кварталов, в светлый дом с башенкой. Сам Винс уже 2 месяца был в служебной командировке в Уругвае и в коротком e-mail в ответ на мою просьбу немного пожить у него, ответил короткое - Не возражаю!
В пятницу вечер я заехал с коробками, чтобы забрать часть своей библиотеки, вещи, пару пластинок и несколько фотографий в рамках. Лу была на репетиции и я неторопливо разложил свои книги в картонные коробки, выпил кофе из чашки тонкого фарфора, полил цветы. Она всегда забывала их поливать и, признаться, я беспокоился об их судьбе. Через 2 часа моей интенсивной работы все сборы были закончены. Я помыл за собой пол, загрузил посудомоечную машину. И уходя с последней коробкой в руках, обернулся на пороге и окинул взглядом нашу квартиру. Все как обычно! Все беспрецедентно на своем месте! Здесь было столько событий и слов, что звучали. Фраз, что так и остались несказанными. Не знаю, так ли это на самом деле, но иногда мне кажется , что мы остаемся людьми в основном благодаря тому, о чем умалчиваем, нежели тому, что произносим вслух. Наверняка я прочитал эту мысль у кого-то, но она так легка в моё сознание, что выдавалась за свою собственную!
Я оставил Лу небольшую записку на подоконнике.
«Моя дорогая! Я ушёл. С благодарностью и любовью ко всем нашим моментам! PS. Поливай цветы! Тогда они смогут цвести. Allan.” И с этой точкой я вошел в совершенно другой сентябрь.
К концу октября в мой госпиталь пришел запрос из клинки Шербура. Мы брали шефство над этой больницей и практически ежедневно проводили консультации с докторами. Местный заведующий неврологией уходил на пенсию и большое отделение оставалась без опытного руководителя и клинициста. На утренней планерке директор госпиталя озвучил данную заявку с просьбой подумать, кто хотел бы или мог бы порекомендовать опытного врача-невролога на эту вакансию , должен был подойти к нему до 18.00 этого же дня. Такая срочность немного смущала. Я сидел в темном углу конференц-зала после ночного дежурства, с бумажным стаканчиком горячего кофе из автомата. Надо отдать должное, но директор всегда проводил утренние планерки с выключенным верхним светом, оставляя, по сути, в качестве единственного источника света в этом зале без окон - проэктор. Скорее всего это делалось для более лучшей четкости и яркости изображения на экране. Но! Где-то в глубине своей души, я верил, что таким образом он отдавал дань уважения ночной бригаде. И после ослепительных больничных палат, реанимационных залов, искусственного электрического солнца в тысячу ламп в бессонную ночь, он выключал для нас этот выжигающий свет, дарую тем самым ночь, когда за стенами больницы занималась заря. Несколько раз я порывался спросить, являются ли мои соображения правдой? Ну а вдруг? Но каждый раз, это казалось мне либо неуместным, либо мелочным.
- Кто хотел бы работать в Шербуре, прошу дать мне знать до 18.00 сегодня! Мы поможем с переездом и жильём! - громко повторил в микрофон директор Моррис. Я не задавал себе вопроса, хотел бы я уехать из Парижа? Я просто знал, что этим человеком буду я. Меня ничего не держало тут! Мия и Энцо давно уже были самостоятельными. Лу не имела передо мной никаких обязательств. Я же улыбнулся, ибо был неприлично свободен в праве распоряжаться самим собой. Через 2 недели я подписал обходной лист, сдал дела новому заведующему отделению (моему заместителю ) и поднялся на восьмой административый этаж госпиталя, поставить последнюю подпись в бланке. Секретарь господина Морриса попросила подождать в холле, указав рукой на пустующее кресло рядом с кулером. Я ждал 30 минут. Не знаю как бы точнее выразиться, почему я вдруг хотел бы написать тебе про эти 30 минут из моей жизни, которые я убивал в ожидании собственного увольнения и перевода. Но именно в тот момент я так остро почувствовал ценность утекающего времени, времени моей собственной свободной жизни, что молча встал с кресла и ,пройдя мимо секретарши под градом ее возмущения, без стука вошел в кабинет директора Морриса.
Он сидел за большим грузным столом, курил и читал какие-то документы. Услышав шум, лишь поднял взгляд и уперся в меня сквозь толстые стекла очков. Никогда не задавался вопросом, какая была острота его зрения, но такая толщина стекол больше походила на стенку аквариума, чем на корректирующую линзу!
- Что Вам, Де Бекки? - спросил он.
- Господин Моррис, он сам ворвался к Вам в кабинет! Я сказала ему ждать, он просто сорвался! - стала оправдываться секретарша!
Моррис сделал едва заметный жест пальцами и она ушла.
Я молча показал бланк обходного листа с последней пустующей графой. Он взял его своей желтой рукой, уронив пепел от сигареты на лист. Выругался про себя и поставил жирную подпись. Все это было в абсолютной тишине! Я слышал как шипела сигарета в момент затяжки, как урчал его живот, как густой табачный дым выходил из его рта! Странно, но было ощущение, что переоткрыв свою личную свободу, я стал улавливать детали, которые раньше всегда были скрыты от моего внимания! В этом была своя эстетика, как ни крути! И именно с того момента я стал внимательно относится к малейшим деталям своей собственной жизни, к тому, что мир открывал мне.
Заполучив свой бланк обратно, я сделал шаг в сторону двери. Взялся за ручку, но, передумав, резко развернулся к нему лицом.
- Господин Моррис, позвольте один вопрос? Он не относится к моему переводу и в принципе ни к чему особенному. Просто любопытство. - вдруг, неожиданно для самого себя, сказал я.
Он снова сделал жест пальцами, которым ранее выгнал секретаршу, но в данный момент это был явный жест согласия.
- Почему Вы никогда не включаете верхний свет на утренних конференциях? Проектор достаточно мощный, чтобы выдавать хорошую и четкую картинку! Но Вы предпочитаете полумрак освещенному залу. Почему так?
Моррис удивленно поднял брови. Поправил очки и сделал такую глубокую затяжку, будто это был его последний вдох! И вдох именно через эту сигарету.
- Чтобы не видеть ваши надоевшие лица! - сказал он хриплым голосом, вдавив окурок в переполненную пепельницу.
Так я окончательно понял, что мир не имеет по отношению ко мне совершенно никаких намерений.
Через 7 дней я приехал в клинику Шербура. Доктор Блан, которого ранее я видел лишь по видео связи, передал мне дела в уже моем кабинете. На экране монитора он не казался таким старым, каким был в жизни. Ему 71 год. Уставший взгляд и добрый ласкающий голос. Полностью седой, в элегантном костюме. Он говорил со мной словно со своим сыном, пытаясь спрятать от меня тремор рук. Старый доктор уходил на покой. Придя сюда 34 года назад, он отдал жителям Шербура всё, что знал и умел. В конце концов и самого себя без остатка.
- Всему свое время, Аллан! Разрешите мне обращаться к Вам просто Аллан? - спросил он меня, накинув плащ на плечи. - И еще, позвольте мне пригласить Вас на ужин сегодня, ресторан "Сад", напротив портовой набережной. Вам удобно будет в 20.00?.
Я согласился и крепко пожал ему руку. Тремор его ладони в моей руке ослаб. Он посмотрел мне в глаза и, приподняв шляпу, вышел в больничной коридор. В тот же день я был представлен персоналу своего отделения и руководству госпиталя и официально вступил в должность.
С домом вышло все гораздо проще, чем я мог подумать. Городской департамент здравоохранения предоставлял для ключевых приглашенных специалистов служебные квартиры практически в самом центре! Я же хотел жить в небольшом доме на побережье Атлантики. Не могу сказать, что искал жизни отшельника. Просто хотел въехать в красивые стены с тонной книг и музыки, смотреть на закаты и рассветы, ходить босяком к океану. Петра помогла мне найти небольшой дом под Шербуром, в 40 минутах езды от клиники. Дом сдавался испанской парой под долгосрочную аренду. Цена была средняя по рынку и мы смогли договориться с чиновниками из Департамента, что они оплатят мне 6 месячную аренду дома вперед при заключении трудового договора на 1 год. А по истечении 6 месяцев выплаты составят 40% от ежемесячного платежа. Я был согласен и еще в Париже подписал все документы.
Дом был лучше, чем я его представлял с фотографий. Двухэтажный, из серого кирпича и дерева, в первой линии у самого океана, что виднелся через панорамное стекло гостиной. Светлая кухня с маленькой квадратной белой плиткой, библиотека с двумя кожанными креслами и неплохим столом из ореха. Большая спальня была на втором этаже. Но особенно меня порадовала просторная ванная комната! Знаешь, я часто принимаю ванну. Прости за этот интимный момент описания. Я включаю воду из крана, предварительно нагрев именно чугунную ванну и не набирая воды, просто лежу на горячем сухом дне. Так что этот нюанс был чрезвычайно важен для меня! Я заехал в дом за 3 дня до визита в клинику. Еще через день приехал контейнер с моими вещами из Парижа. Так что к моменту заказа такси в ресторан «Сад», мой новый дом был заставлен стопками книг по медицине и философии, пачками виниловых пластинок и коробками с моими вещами!
Я вышел из дома, когда такси еще не приехало. Был сезон сильных муссонов и ветер дул в сторону океана. Моя немногочисленная растительность на голове тут же растрепалась и так, застывши, я потерял свой взгляд в закате! Бесконечный океан бушевал передо мной, словно рукоплескал многомиллионным партером театра! Огромный красный шар уже коснулся горизонта, окрасив тонны волн и побережье алым цветом! Я непроизвольно замер и уже не сдерживал улыбку. В таком виде меня и застигло такси!
Доктор Блан уже ждал меня за столиком в ресторане с открытой бутылкой вина. Он встал и сердечно поприветствовал меня, указав на стул напротив. Ужин начался. Был простой и добрый разговор о моих планах с отделением, его планах на оставшуюся жизнь. Он старался не касаться темы болезни Паркинсона, но держа бокал в руках, трудно было не заметить тремор кистей и он лишь улыбался, как бы извиняясь. Заиграл небольшой оркестр на специальном выносном балконе второго этажа. Это был Синатра с Лучано Паворотти “My Way” с пластинки «Паваротти и друзья». Мы на минутку замерли, слушаю музыку. Блан стал напевать себе под нос, явно не зная слов, но делал это мило и очень по-детски.
- Я не знаю, понравится Вам тут или нет, дорогой Аллан! В действительности, это не так и важно. - сказал он после того, как мелодия завершилась - Сам человек определяет свое существование и наделяет его своим собственным смыслом, где бы он не находился. Он заполняет эту коробочку под названием жизнь любовью, культурой, музыкой, друзьями и путешествиями! Но с возрастом это коробочка неуклонно сжимается и уменьшается в объеме! Из нее выпадает все, что раньше когда-то казалось ценным, но в силу времени потеряло ценность и смысл. И вот она все съеживается. Из нее уже сыпется песок и льется какая-то жидкость (уж мы то с вами понимаем, о чем я) - он хитро подмигнул. - Но что останется в конце? Что будет лежать в ней, когда места совсем не станет? Заметьте, - тут он насадил крупную маслину на шпажку и поднял руку с ней, как рапиру с наколотой добычей, вверх - Всё что останется человеку в предложенных обстоятельствах - либо бунтовать против своей пассивной натуры, либо сдаться в угоду обстоятельств! Но даже сдаваясь, он ищет смысл, чтобы встать с колен! Этот смысл всегда уже есть! - и он отправил маслину в рот.
- Ах, господин Блан! Вы абсолютно правы! Но иногда эмоции все же берут верх над разумностью и рассудок впадает во власть гнева, обиды и жалости! Разве можно сохранять спокойствие и безмятежность в буйном море, что кидает твой корабль словно гимнастический мяч?
- Мудрость! Мой дорогой Аллан! Мудрость даст Вам твердь во времена, когда будет сыпаться всё, что раньше казалось вечным!.
- А на Ваш вопрос, что же будет в этой маленькой коробочке, когда места совсем не станет, я бы ответил весьма определено,- там останется память! - я сделал глоток вина и посмотрел ему прямо в глаза. - Время неподвластно памяти. В ней живут все города и страны. Люди ушедшие и ныне живущие! Все события там уже идут и никогда не закончатся, ибо не умирает тот, кто истинно жил, как и не проходит то, что истинно было!
-Не знал, что Вы поклонник Хайдеггера!?, - он удивлено воскликнул так громко, что с соседнего столика обернулись.
- Ах нет!, - смутился я. - Иногда листаю его «Чёрные Тетради» и комментарии к ним, не более.
- И тем неменее, память ненадежный друг. - он глубоко вздохнул и опершись локтями о стол, глянул поверх моей головы. - Я потихоньку теряю её и настанет день, когда моя коробочка вывернется наизнанку. Что станется с моей памятью, которая растворится в бесконечном Ничто? Её не будет! Как и исчезнет моя личность, вывернутая во вне! Разве смогу слушать Моцарта и испытывать эмоции, что испытывал ранее? - он снова откинулся на спинку кресла.
- И всё же, господин Блан, Вы описываете принципиально другую ситуацию, когда эта самая коробочка выходит из нашей изначальной системы координат в принципиально другое состояние - состояние распада. Впуская бесконечное Ничто вовнутрь своего рассудка и распыляя его же в это самое Ничто. Это система измерений нам неподвластна, ибо выходит за границы познания. Но вопрос, если ставить эту мысль в вопрос, что останется в этой коробке, когда разум все еще будет способен на малейшее мышление и эмоции, действительно хорош! Будет ли там место прощению?
Помню, что в этот момент я почувствовал себя невероятно уютно! Словно тебе 7, ты сидишь в ногах у мамы и смотришь свои любимые диафильмы! Тебе тепло и интересно! И мама рядом.
Блан задумчиво смотрел, как вино колышется в его бокале. Играла мелодия Стинга из «Леон Киллер» в первоначальной версии с пластинки 1993 года.
- Знаете Аллан, когда я учился в младшей школе,- прервал молчание Блан,- со мной произошёл один случай. Если не очень сильно вдаваться в детали и сказать тезисно, то я украл кольцо своей одноклассницы. Кольцо было из дешевой латуни с каким -то зелёным стеклышком. Но кого это интересует, когда тебе 10 лет, правда!? Она оставила его на парте. Я же так хотел порадовать соседскую девочку от которой был без ума, что решил украсть это кольцо. Помню, что решение это было больше эмоциональным, чем логическим, но результат оказался очевидным. Воспользовавшись случаем, я смахнул его себе в ладонь и положил в карман брюк. Конечно девочка быстро обнаружила пропажу! Подняла шум, все сбежались на место преступления. Я стоял позади спин своих одноклассников , прижимая потной ладонью карман штанов и с ужасом осознавая, что же я наделал! Сейчас все обернутся и укажут на меня пальцем! На моём лбу будет печать «Вор»! Меня с позором исключат из школы. От меня отвернутся товарищи и моя любовь, что жила по-соседству рядом! Но самое главное, от меня отвернется мама! И вот на фоне картин этого ужасного будущего в класс вошёл наш старый учитель. Выслушав молча всё о деталях инцидента, он приказал нам выстроиться вдоль стены и всем закрыть глаза. Он попросил собрать все, что было в наших карманах в ладони, вытянуть руки с раскрытыми ладонями вперед, а сами карманы вывернуть. Ещё раз подчеркиваю, дорогой Аллан, всё это с закрытыми глазами! Т.е. никто ничего не видел! - Блан положил в рот небольшой кусок копченой Дорады.
Я с большим удовольствием и интересом слушал его историю!
- Вы только представьте моё катастрофическое положение!- продолжил он.- Я был в шаге от публичного позора! И вот я вынул с закрытыми глазами все, что было в моих карманах и вывернул их. А это были оторванная пуговица, фантик от леденца и то самое злосчастное кольцо. Я вытянул руки вперед. Всё это добро умещалось в моей левой руке, которую мне не хватало смелости разжать. От жалости к себе у меня брызнули слёзы из глаз и я беззвучно заплакал. Так и стоял, с закрытыми мокрыми глазами, вытянув руки вперёд. Правая пустая ладонь была открыта и смотрела в потолок, а левая сжата в кулак. Я слышал, как учитель медленно передвигался от одного ученика к другому и вот настала моя очередь. - Блан взял паузу. - Его горячие сухие руки коснулись моих и я медленно разжал кулак . Я весь напрягся, словно ждал выстрел. Он забрал кольцо, оставив остальной хлам в моей ладони и сжал кулак обратно. Моё сердце чуть не разорвалось, дорогой Аллан! - Блан поднял руки вверх, сотрясая ими пространство. - Я ожидал его карающего жеста и осуждения, вжался в стену! Но каково было моё удивление, когда как ни в чем не бывало он двинулся дальше, шелястя то шоколадными фантиками на ладошках моих одноклассников, то звеня монетками. «Хм..странно», лишь произнес он. А потом вдруг нарочито громко :”Ах вот же оно! Всех прошу открыть глаза!» Мы открыли глаза и увидели его стоящего рядом с партой, где сидела хозяйка. «Прошу быть внимательней со своими вещами!», сказал он и нагнулся под парту, поводил пальцами под ножкой стула и достал кольцо! Вздохи радости и облегчения! Все бросились к учителю, а я сделав пару шагов вперед, остановился!
- Он не выдал Вас!- воскликнул я.
- Нет!- сказал Блан. - Он не бросил в мою сторону ни одного взгляда, ни одного жеста! Каждый день я просил у Господа прощения! Каждый день я ждал карающего меча на мою тонкую детскую шею! Но господин Качински хранил абсолютно нейтральное отношение! Так я закончил школу! - улыбнулся Блан.
- За всё время он ничего не сказал Вам?- уточнил я.
- Ни намёка на этот инцидент! Будучи студентом на 2 курсе факультета медицины и приехал в свой маленький городок на встречу выпускников. Украшенный актовый зал, встречи со старыми друзьями! Но я лишь вертел головой по сторонам в поисках своего старого учителя. Господин Кочински был уже очень пожилым человеком, полностью седым с лицом, напоминающим одну большую морщину! В точности как я сейчас! Он сидел в самом конце зала с краю и улыбался как ребёнок, когда мы поочередно шли к микрофону и называли кто где учился. И знаете что, Аллан ? Я подошёл к нему! - сказал Блан и широко улыбнувшись посмотрел мне в глаза.
- Да бросьте!?- не скрывая удовольствия воскликнул я.
- Срази меня гром! Как есть говорю! Я подошёл к нему.
- И что же Вы сказали ?- спросил я.
- Я сказал : «Я сказал благодарен Вам, господин учитель, что Вы сохранили мой постыдной поступок в тайне. Много лет я живу с мыслью, что Ваше молчание дало шанс мне жить добродетельно. И я в бесконечном долгу перед Вами !» А он смотрит на меня своими влажными глазами: «Вы о чём, Анри?» . Представляете, Аллан, он даже не помнил! Я пересказал ему детали той истории. Я рассказал о всех свои переживаниях, что до сих пор таились в моём сердце. И вот тогда, Аллан, после этих слов, он поманил меня пальцами к себе и шепнул на ухо. « В тот момент, когда я попросил закрыть всех вас глаза, я закрыл и свои собственные! Самое великодушное прощение - не знать кто и в чем перед тобой виноват, мой мальчик!»
Блан замолчал. Я был поражён этой историей! В ней было столько любви и жизни, что я улыбался своей самой идиотской улыбкой!
- Получается, он даже и не знал, у кого с ладони он взял это кольцо - константировал я .
Блан кротко улыбнулся и кивнул.
- В этой коробочке обязательно должно быть место прощению!, - сказал он.- И наверное чему-то ещё! Но вот чему, я пока так и не понял.
- Папа?!.
Так я познакомился с Эстель Блан. Моей первой мыслью в голове было «Только не влюбляться!». Она была бесконечно красивая. Одетая в короткое черное платье-футляр, в чёрных невесомых босоножках, протянула мне руку с милой улыбкой на лице. Её черничные глаза смотрели на меня, а я даже не мог ничего сказать! На тыльной стороне её запястья была небольшая татуировка - пурпурное сердце. Точь-в-точь как на вкладышах жевательной резинки “Love is”. Она заметила моё внимание к своей тату - Выгуливаю сердце на кончиках пальцев,- и та же очаровательная улыбка! - Просто хорошо отвлекает внимание детей при осмотре!.
Оказалось, что Эстель работала в этой же клинике, врачом отделения детской неотложной помощи. Младшая дочь господина Блана, она единственная, кто решил сделать медицину делом своей жизни. Она была приглашена в этот ресторан на день рождения своей подруги и уж случайно или нет, но её отец пригласил меня сюда же! Но это не имело никакого значения, честное слово. Я совершенно бесстыдно смотрел в эти невероятной красоты черничные глаза и если бы она сказала мне - « отдай мне свое сердце, я набью его рядом, на запястье», я бы даже не сомневался.
Ну вот, я подошел к завершению. Так много чего хочется тебе рассказать! О Винсе, что стал для меня ветром. Он бесконечно летает по всему свету, забывая названия городов и стран, где ночевал вчера. О красочных закатах и нежных рассветах, что освещают мою спальню через большие окна! Я спокоен и от того счастлив. Я живу тут уже пару лет и каждый вечер гуляю вдоль пляжа. Ко мне часто приезжает Мия. Кстати, она учится на последнем курсе медицинского факультета и решила стать неврологом! Я часто приглашаю её к себе на работу и немного внедряю в этот удивительный мир. Энцо стал архитектором и работает в крупной парижской компании. Он бывает тут гораздо реже, но я чувствую, что мы сближаемся. Это радостно мне! В последний раз он приехал вместе со своей девушкой! Боже, как это было волнительно для меня! Как она похожа на Лу, знал бы ты! Видно мужчины действительно подсознательно выбирают женщин, похожих на своих матерей!
Я часто вспоминаю мой разговор с Анри Бланом в том ресторане и его вопрос, что остался тогда без ответа. Что же остаётся у человека в конце, когда край неминуемо близок?Память, что обращена в прошлое и утверждает наше существование? Но жив ли человек, если живёт одним прошлым? Прощение ли , что снимает груз вины и обид и дает место для будущего? Но чем заполнить эту пустоту, когда уходит этот тяжкий груз? Мне думается , я нашел ещё один элемент этой мозаики, тот что делает это будущее возможным, что является причиной для его утверждения! Это любовь, направляемая мудростью! Она даёт мне веру всякий раз, когда опускаются руки и нет сил идти дальше. Как муссоны, что гонят облака за горизонт! Как Гольфстрим, что греет меня.
PS Уже раннее утро! Спасибо, что дочитал это длинное письмо! Пахнет кофе и Эстель поджарила тосты! Впереди ещё один день, а значит ещё одна возможность жизни! Счастливого Нового Года и Рождества!
С благодарностью, Allan.
