Golfstream, что греет меня.

 Дорогой Dim!

Я сел писать тебе это письмо, с некоторым чувством волнения и трепета! Словно сегодня  мой выход на большую сцену после долгого молчания ! Удивительное чувство! \

Почтальон отдал стопку твоих писем в начале декабря, в снежный вечер пятницы. Стоял звенящий мороз. я готовил пасту и обжаривал томаты на сковороде, мурлыкая под нос партию Альфреда из Травиаты. И вот на самом верхнем "До", когда моего дыхания  стало явно не доставать, в дверь позвонили. Заснеженный почтальон молча протянул мне перевязанную тонким шнурком пачку писем, пожелал чудесного вечера и ушёл! И Ведь вечер стал истинно чудесным. Я выключил плиту, плеснул в свой бокал белого вина из местных виноделен и переместился в библиотеку, в глубокое кресло. Странное дело. Так много писем  мне никто никогда не писал.  Я пытался вспомнить хоть какие-то отголоски личных письменных посланий из своего прошлого, но кроме писем Лу и обрывистых мыслей Винса, записанных то на салфетках, то на вырванных листах из моей  записной книжки,   в памяти ничего не всплывало. На всех конвертах стоял адрес моей парижской квартиры Ютуш, 71. Но я там не жил уже почти 4 года, отдав ёё Лу и нашим детям, Мии и Энцо. Получается, все эти письма приходили ей. Справедливости ради надо сказать, она не вскрыла ни одного из них, ну или мастерски заклеила конверты обратно! Женщины  бесконечно изобретательны в тех обстоятельствах, где мерилом вещей является любопытство. 

Я разложил твои письма в хронологическом порядке, поставил пластинку со струнным квартетом Шуберта и , распечатав первое письмо, прочитал вслух: "Дорогой Аллан!".

  Не знаю точно, сколько раз я улыбался! Сколько раз мне хотелось плакать или восклицать вслух ! Взгляд скользил по строчкам, а память отматывала годы назад. Исписанная твоим почерком бумага лежала в моей руке, словно билет на самолёт в тот самый год,  в канун Рождества, в транзитном терминале международного аэропорта Берлина, вылет которого отменили из-за снежного бурана. Мы летели с Винсом на рождественские каникулы в Осло по приглашению его старой тетушки (сам Винс даже и не знал, что это за старая тетушка!). Ты же застрял в Берлине, возвращаясь домой, в Россию. Я помню как Винсу приспичило в туалет, а вышел он уже с тобой крича на весь зал - «Алл, у этого парня достоинство  такого  размера, что тебе обязательно нужно с ним познакомиться!» В этом весь Винс! Вся его случайность! Он король случая! Я помню как мы сидели на полу, подложив  свои рюкзаки и вытянув ноги!Как в 2 часа ночи кто-то выключил в терминале основное освещение и все притихли! Как панорамные окна пропускали мягкий теплый свет дальних прожекторов. Как снег заметал взлетное поле и неподвижные грустные самолёты покрывались белым пушистым одеялом! Как мы оживленно и искренне беседовали о музыке, философии Декарта и Хайдеггера! Как Винс читал наизусть Бертольда Брехта и открыл для тебя искусство распития рома! Как мерцали огни герлянд в другом конце прохода, рядом с комнатой для курения. И как кто-то сел за одинокое общественное пианино и сыграл прелюдию Шопена.О память! Как же сладка эта мысль, что берлинский снег, засыпав всё и всех, нарушил планы людей, дав им возможность случая! 

 Минуло много лет и вот, я сижу в декабре у самой кромки Атлантического океана, в небольшом доме из бетона, дерева и стекла ,с отдельной библиотекой и просторной ванной комнатой, вторым светом  с большими панорамными окнами с видом на побережье! Звучит масштабно, но на деле все весьма скромно. Я сижу за старым дубовым столом, в окружении книг и звуков! Океан не замерзает зимой. Гольфстрим несёт свое тепло через экватор, отдавая его здесь тёплыми дождями, 100% влажностью и несохнущим бельем. Я перебрался в небольшой городок под Шербуром (это самый север Нормандии) 3,5 года назад. Просто собрав вещи, просто найдя дом в интернет-каталоге недвижимости для долгосрочной аренды. Мы расстались с Лу одним летним вечером, сидя на подоконнике. Сложно точно назвать причины подобного решения. Просто, когда Мия и Энцо упархнули из квартиры на Ютуш, мы с Лу стали молчаливыми свидетелями жизни друг друга. Лучшими соседями, что ложились в кровать под разные оделяла по оба края матраса. Лу переживала творческий кризис в театре и кино. Она пробовалась на роли в комедийные сериалы, низкобюджетные  фильмы. Она играла вторые роли в театре. Я же исправно ходил на премьеры, иногда убегая с дежурства в госпитале. Потом было разочарование во всём! Она плакала в ванной после очередного спектакля, закрывшись на замок . Иногда я сидел на полу с другой стороны, прислонившись спиной к двери и говорил. Что? Не так было и важно, на самом деле. Говорил, что люблю её! Что мне понравилась её Полина Андреевна из чеховской «Чайки»! Но все это гасло в общем потоке воды и нашей жизни. Все тонуло и утекало в сливное отверстие. Все это было уже больше формально, нежели искренне. И по-тихоньку, к своему собственному удивлению, однажды я почувствовал невыносимую пустоту. 

Иногда Лу учила новую роль при мне! Мне нравились эти моменты, ибо как профессиональная актриса, она перевоплощалась в совершенно другого человека! Она стояла на кровати в одной пижаме, и обращаясь к невидимому супругу своей героини, которому , по сценарию, она должна сказать, что ждёт от него ребёнка, репетировала сцену. Я сидел на стуле рядом с книгой в руках и молча наблюдал за ней! Как же она была хороша! В её жестах, мимике, в её смущении я узнавал свою Лилу, которой мне так не хватало! И вот она подала ему горячий луковый суп и теплый нарезанный хлеб. Прядь волос упала со лба.И вроде нужно отойти, но все же осталась рядом. Она сжала ладони и пальцы побелили в костяшках. 

- Милый, мне нужно тебе кое-что сказать! - она закусывает губу и опускает взгляд в пол. - кажется, я беременна.- глаза со страхом и надеждой пронзают пустоту там, где должна быть его голова. 

Тишина. Воображаемый муж молчит. Но тут она вскрикивает - Черт! Не то! Не то! Черт! 

И сцена повторяется снова. Раз за разом. 

Мы почти перестали вместе гулять. Обсуждать книги, фильмы, театральные события парижской жизни. Иногда ходили в ресторан итальянской кухни, где молча ели и смотрели через витрину на улицу. Я понимал, что мы стали чужими друг другу. Как это приходит? Как приходит это ясное понимание простых вещей, в чем ты боишься себе признаться?

 Теплым вечером августа я зашел в подъезд нашего дома. Нажал кнопку вызова лифта и молча ждал. Лифт не тронулся. Я слышал как наверху кто-то выгружал из него явно тяжелые вещи. - Чего же я жду? - вдруг вслух сказал я сам себе. И ответил - Надо идти! Эти слова прозвучали вслух так просто и легко! Так отчетливо и честно, что я невольно улыбнулся. Мне стало по-истине хорошо. Я поднялся пешком на свой этаж, открыл нижний замок и вошел в квартиру. Звучала «Тоска» Пуччини, её любимый фрагмент. Лу сидела на подоконнике в голубой майке и белых обтягивающих шортах. Волосы распущены. В руке была стопка листов очередного сценария, но она не читала их. Она смотрела в открытое окно на улицу и лишь ветер двигал в этой картине вещи. То ее волосы, то стопку листов. Я подсел к ней на подоконник и стал рассматривать дом напротив. Закат отражался в его стеклах. Жильцы неспешно готовились к ужину.

- Давай расстанемся? - сказал я.

-Давай. - ответила она. 

Это была самая короткая сцена расставания из всех сцен, что я видел когда-либо! Я  собрал вещи в старый серый чемодан с наклейками. Мы молча обнимались на фоне «Тоски» Пуччини у открытого настежь окна. 

-Спасибо!- я шепнул ей в волосы.

- Спасибо! - ответила она беззвучно губами в мою щетину. 

Детям мы сказали через неделю. Миа плакала. Энцо застыл, сжав бокал на тонкой ножке кончиками пальцев. И должен тебе признаться, в этот момент я бесконечно любил Лу! Она была свободной! Я был счастлив видеть её свободной!

Через месяц мы уладили все юридические формальности, фактически переписав все наше имущество на детей. Петра помогла это сделать очень быстро и деликатно,  не тыкая пальцем в наши болезненные раны, а просто приняв имеющийся порядок вещей. Я вдруг  неожиданно стал человеком, у которого не было фактически ничего, но это давало мне чувство парадоксальной бесконечной свободы! К 44 годам я осознал феномен истинной лёгкости бытия, с благодарностью приняв этот урок моей судьбы! Не призываю никого повторять подобный опыт и уж тем более поддаваться эмоциональным и необдуманным решениям, но чем больше вокруг нас вещей и людей, что боимся мы потерять и оттого вгрызаемся в феномены их присутствия и обладания, тем больше мы становимся заложниками собственных страхов и разочарований! Тем больше боли, когда они начинают ускользать из наших рук. А так уж устроена эта вселенная. Она даёт тебе людей и вещи во временное пользование и беспристрастно забирает их обратно, в свое небытиё! Этот механизм мироздания работал исправно.

Я съехал с Ютуш,71  в самом конце августа . Прямиком.э в маленькую квартирку Винса, через 7 кварталов, в светлый дом с башенкой.  Сам Винс  уже 2 месяца был в служебной командировке в Уругвае и в коротком e-mail в  ответ на мою просьбу немного пожить у него, ответил короткое  - Не возражаю! 

В пятницу вечер я заехал с коробками, чтобы забрать часть своей библиотеки, вещи, пару пластинок и несколько фотографий в рамках. Лу была на репетиции и я неторопливо разложил свои  книги в картонные коробки, выпил кофе из чашки тонкого фарфора, полил цветы. Она всегда забывала их поливать и, признаться, я беспокоился об их судьбе. Через 2 часа моей интенсивной работы все сборы были закончены. Я помыл  за собой пол, загрузил посудомоечную машину. И уходя с последней коробкой в руках, обернулся на пороге и окинул взглядом нашу квартиру. Все как обычно! Все беспрецедентно на своем месте! Здесь было столько событий и слов, что звучали. Фраз, что так и остались несказанными. Не знаю, так ли это на самом деле, но иногда мне кажется , что мы остаемся людьми в основном благодаря тому, о чем умалчиваем, нежели тому, что произносим вслух. Наверняка я прочитал эту мысль у кого-то, но она так легка в моё сознание, что выдавалась за свою собственную! 

Я оставил Лу небольшую записку на подоконнике. 

«Моя дорогая! Я ушёл. С благодарностью и любовью ко всем нашим моментам! PS. Поливай  цветы! Тогда они смогут цвести. Allan.” И с этой точкой я вошел в совершенно  другой сентябрь.

К концу октября в мой госпиталь пришел запрос из клинки Шербура. Мы брали шефство над этой больницей и практически ежедневно проводили консультации с докторами. Местный заведующий неврологией уходил на пенсию и большое отделение оставалась без опытного руководителя и клинициста. На утренней планерке директор госпиталя озвучил данную заявку с просьбой подумать, кто хотел бы или мог бы порекомендовать опытного врача-невролога на эту вакансию , должен был подойти к нему до 18.00 этого же дня. Такая срочность немного смущала. Я сидел в темном углу конференц-зала после ночного дежурства, с бумажным стаканчиком горячего кофе из автомата. Надо отдать должное, но директор всегда  проводил утренние планерки с выключенным  верхним светом, оставляя, по сути, в качестве единственного источника света в этом зале без окон - проэктор. Скорее  всего это делалось для более лучшей четкости и яркости изображения на экране. Но! Где-то в глубине своей души, я верил, что таким образом он отдавал  дань уважения ночной бригаде. И после ослепительных больничных палат, реанимационных залов, искусственного электрического  солнца в тысячу ламп в бессонную ночь, он выключал для нас этот выжигающий свет, дарую тем самым ночь, когда за стенами больницы занималась заря. Несколько раз я порывался спросить, являются ли мои соображения правдой? Ну а вдруг? Но каждый раз, это казалось мне либо неуместным, либо мелочным. 

- Кто хотел бы работать в Шербуре, прошу дать мне знать до 18.00 сегодня! Мы поможем с переездом и жильём! - громко повторил в микрофон директор Моррис.  Я не задавал себе вопроса, хотел бы я уехать из Парижа? Я просто  знал, что этим человеком буду я. Меня ничего  не держало тут! Мия и Энцо давно уже были самостоятельными.  Лу не имела передо мной никаких обязательств. Я же улыбнулся, ибо был неприлично свободен в праве распоряжаться самим собой. Через 2 недели я подписал обходной лист, сдал дела новому заведующему отделению (моему заместителю ) и поднялся на восьмой административый этаж госпиталя, поставить последнюю подпись в бланке. Секретарь  господина Морриса попросила подождать в холле, указав рукой на пустующее кресло рядом с кулером. Я ждал 30 минут. Не знаю как бы точнее выразиться, почему я вдруг хотел бы написать тебе про эти 30 минут из моей жизни, которые я убивал в ожидании собственного увольнения и перевода. Но именно в тот момент  я так остро почувствовал ценность утекающего  времени,  времени моей собственной свободной жизни, что молча встал с кресла и ,пройдя мимо секретарши под градом ее возмущения, без стука вошел в кабинет директора Морриса. 

 Он сидел за большим грузным столом, курил и читал какие-то документы. Услышав шум, лишь поднял взгляд и уперся в меня сквозь толстые стекла очков. Никогда не задавался вопросом, какая была острота его зрения, но такая толщина стекол больше походила на стенку аквариума, чем на корректирующую линзу! 

- Что Вам, Де Бекки? - спросил он. 

- Господин Моррис, он сам ворвался к Вам в кабинет! Я сказала ему ждать, он просто сорвался! - стала оправдываться секретарша!

Моррис сделал едва заметный жест пальцами и она ушла. 

Я молча показал бланк обходного листа с последней пустующей графой. Он взял его своей желтой рукой, уронив пепел от сигареты на лист. Выругался про себя и поставил жирную  подпись.  Все это было в абсолютной тишине! Я слышал как шипела сигарета в момент затяжки, как урчал его живот, как густой табачный дым выходил из его рта! Странно, но было ощущение, что переоткрыв свою личную свободу, я стал улавливать детали, которые раньше всегда были скрыты от моего внимания! В этом была своя эстетика, как ни крути! И именно с того момента я стал внимательно относится к малейшим деталям своей собственной жизни, к тому, что мир открывал мне. 

Заполучив свой бланк обратно, я сделал шаг в сторону двери. Взялся за ручку, но, передумав, резко развернулся к нему лицом. 

- Господин Моррис, позвольте один вопрос? Он не относится к моему переводу и в принципе ни к чему особенному. Просто любопытство. -  вдруг, неожиданно для самого себя, сказал я. 

Он снова сделал жест пальцами, которым ранее выгнал секретаршу, но в данный момент это был явный жест согласия.

- Почему  Вы никогда не включаете верхний свет на утренних  конференциях?  Проектор достаточно мощный, чтобы выдавать хорошую и четкую картинку! Но Вы предпочитаете полумрак освещенному залу. Почему так? 

Моррис удивленно поднял брови. Поправил очки и сделал такую  глубокую затяжку, будто это был его последний вдох! И вдох именно через эту сигарету. 

- Чтобы не видеть ваши надоевшие лица! - сказал он хриплым голосом, вдавив окурок в переполненную пепельницу. 

Так я окончательно понял, что мир не имеет по отношению ко мне совершенно никаких намерений. 

Через 7 дней я приехал в клинику Шербура. Доктор Блан, которого ранее я видел лишь по видео связи, передал мне дела в уже моем кабинете. На экране монитора он не казался таким старым, каким был в жизни. Ему 71 год. Уставший взгляд и добрый ласкающий голос. Полностью седой, в элегантном костюме. Он говорил со мной словно со своим сыном, пытаясь спрятать от меня тремор рук. Старый доктор уходил на покой. Придя сюда 34 года назад, он отдал жителям Шербура всё, что знал и умел. В конце концов и самого себя без остатка. 

- Всему свое время, Аллан! Разрешите мне обращаться к Вам просто Аллан?  - спросил он меня, накинув плащ на плечи.  -  И еще, позвольте мне пригласить Вас на ужин сегодня,  ресторан "Сад", напротив портовой набережной. Вам удобно будет в 20.00?. 

Я согласился и крепко пожал ему руку. Тремор его ладони в моей руке ослаб. Он посмотрел мне в глаза и, приподняв шляпу, вышел в больничной коридор. В тот же день я был представлен персоналу своего  отделения и  руководству госпиталя и официально вступил в должность.

 С домом вышло все гораздо проще, чем я мог подумать. Городской департамент здравоохранения предоставлял для ключевых приглашенных специалистов служебные квартиры практически в самом центре! Я же хотел жить в небольшом доме на побережье Атлантики. Не могу сказать, что искал жизни отшельника.  Просто хотел въехать в красивые стены с тонной книг  и музыки, смотреть на закаты и рассветы,  ходить босяком к океану. Петра помогла мне найти небольшой дом под Шербуром, в 40 минутах езды от клиники.  Дом сдавался испанской парой под долгосрочную аренду. Цена была средняя по рынку и мы смогли договориться с чиновниками из Департамента, что они оплатят мне 6 месячную аренду дома вперед при заключении трудового договора на 1 год. А по истечении 6 месяцев выплаты составят 40% от ежемесячного платежа. Я был согласен  и еще в Париже подписал все документы. 

Дом был лучше, чем я его представлял с фотографий. Двухэтажный, из серого кирпича и дерева, в  первой линии у самого океана, что виднелся через панорамное стекло гостиной. Светлая кухня с маленькой квадратной белой плиткой, библиотека с двумя кожанными креслами и неплохим столом из ореха.  Большая спальня была  на втором этаже. Но  особенно меня порадовала просторная ванная комната! Знаешь, я часто принимаю ванну. Прости за этот интимный момент описания.  Я включаю воду из крана, предварительно нагрев именно  чугунную ванну и не набирая воды, просто лежу на горячем сухом дне. Так что этот нюанс был чрезвычайно важен для меня! Я заехал в дом за 3 дня до визита в клинику. Еще через день приехал контейнер с моими  вещами из Парижа. Так что к моменту заказа такси в ресторан «Сад», мой новый  дом был заставлен стопками книг по медицине и философии, пачками виниловых пластинок и коробками с моими вещами! 

Я вышел из дома, когда такси еще не приехало. Был сезон сильных муссонов и ветер дул в сторону океана. Моя немногочисленная растительность на голове тут же растрепалась и так, застывши, я потерял свой взгляд в закате! Бесконечный океан бушевал передо мной, словно рукоплескал  многомиллионным партером театра! Огромный красный шар уже коснулся горизонта, окрасив тонны волн и побережье алым цветом! Я непроизвольно замер и уже не сдерживал улыбку. В таком виде меня и застигло такси! 

Доктор Блан уже ждал меня за столиком в ресторане с  открытой бутылкой вина. Он встал и сердечно поприветствовал меня, указав на стул напротив. Ужин начался. Был простой и добрый разговор о моих планах с отделением, его планах на оставшуюся жизнь. Он старался не касаться темы болезни Паркинсона, но держа бокал в руках, трудно было не заметить тремор кистей и он лишь улыбался, как бы извиняясь. Заиграл небольшой оркестр на специальном выносном балконе второго этажа. Это был Синатра с Лучано Паворотти “My Way” с пластинки «Паваротти и друзья». Мы на минутку замерли, слушаю музыку. Блан стал напевать себе под нос, явно не зная слов, но делал это мило и очень по-детски. 

- Я не знаю, понравится Вам тут или нет, дорогой Аллан! В действительности, это не так и важно. - сказал он после того, как мелодия завершилась - Сам человек определяет свое существование и наделяет его своим собственным смыслом, где бы он не находился. Он заполняет эту коробочку под названием жизнь любовью, культурой, музыкой, друзьями и путешествиями! Но с возрастом это коробочка неуклонно сжимается и уменьшается в объеме! Из нее выпадает все, что раньше когда-то казалось ценным, но в силу времени потеряло ценность и смысл. И вот она все съеживается. Из нее уже сыпется песок и льется какая-то жидкость (уж мы то с вами понимаем, о чем я) - он хитро подмигнул. - Но что останется в конце? Что будет лежать в ней, когда места совсем не станет? Заметьте, - тут он насадил крупную маслину на шпажку и поднял руку с ней, как рапиру с наколотой добычей, вверх - Всё что останется человеку в предложенных обстоятельствах - либо бунтовать против своей пассивной натуры, либо сдаться в угоду обстоятельств! Но даже сдаваясь, он ищет смысл, чтобы встать с колен! Этот смысл всегда уже есть! - и он отправил маслину в рот. 

- Ах, господин Блан! Вы абсолютно правы! Но иногда эмоции все же берут верх над разумностью и рассудок впадает во власть гнева, обиды и жалости! Разве можно сохранять спокойствие и безмятежность в буйном  море, что кидает твой корабль словно гимнастический мяч? 

- Мудрость! Мой дорогой Аллан! Мудрость даст Вам твердь во времена, когда будет сыпаться всё, что раньше казалось вечным!.

- А на Ваш вопрос, что же будет в этой маленькой коробочке, когда места совсем не станет, я бы ответил весьма определено,- там останется память! - я сделал глоток вина  и посмотрел ему прямо в глаза. - Время неподвластно памяти. В ней живут все города и  страны. Люди ушедшие и ныне живущие! Все события там уже идут и никогда не закончатся, ибо не умирает тот, кто истинно жил, как и не проходит то, что истинно было! 

-Не знал, что Вы поклонник Хайдеггера!?, - он удивлено воскликнул так громко, что с соседнего столика обернулись. 

- Ах нет!, - смутился я. - Иногда листаю его «Чёрные Тетради» и комментарии к ним, не более.

- И тем неменее, память ненадежный друг. - он глубоко вздохнул и опершись локтями о стол, глянул поверх моей головы. - Я потихоньку теряю её и настанет день, когда моя коробочка вывернется наизнанку. Что станется с моей памятью, которая растворится в бесконечном Ничто? Её не будет! Как и исчезнет моя личность, вывернутая во вне! Разве смогу слушать Моцарта и испытывать эмоции, что испытывал ранее? - он снова откинулся на спинку кресла. 

- И всё же, господин Блан, Вы описываете принципиально другую ситуацию, когда эта самая коробочка выходит из нашей изначальной системы координат в принципиально другое состояние - состояние распада. Впуская бесконечное Ничто вовнутрь своего рассудка  и распыляя его же в это самое Ничто. Это система измерений нам неподвластна, ибо выходит за границы познания. Но вопрос, если ставить эту мысль в вопрос, что останется в этой коробке, когда разум все еще будет способен на малейшее мышление и эмоции, действительно хорош! Будет ли там место прощению? 

Помню, что в этот момент я почувствовал себя невероятно уютно!  Словно тебе 7, ты сидишь в ногах у мамы и смотришь свои любимые диафильмы! Тебе тепло и интересно! И мама рядом. 

Блан задумчиво смотрел, как вино колышется в его бокале. Играла мелодия Стинга из «Леон Киллер» в первоначальной версии с пластинки 1993 года. 

- Знаете Аллан, когда я учился в младшей школе,- прервал молчание Блан,- со мной произошёл один случай. Если не очень сильно вдаваться в детали и сказать тезисно, то я украл кольцо своей одноклассницы.  Кольцо было из дешевой латуни с каким -то зелёным стеклышком. Но кого это интересует, когда тебе 10 лет,  правда!? Она оставила его на парте. Я же так хотел порадовать соседскую девочку от которой был без ума, что решил украсть это кольцо. Помню, что решение это было больше эмоциональным, чем логическим, но результат оказался очевидным. Воспользовавшись случаем, я смахнул его себе в ладонь и положил в карман брюк. Конечно девочка быстро обнаружила пропажу! Подняла шум, все сбежались на место преступления. Я стоял позади спин своих одноклассников , прижимая потной ладонью карман штанов и с ужасом осознавая, что же я наделал! Сейчас все обернутся  и укажут на меня пальцем! На моём лбу будет печать «Вор»! Меня с позором исключат из школы. От меня отвернутся товарищи и моя любовь, что жила по-соседству рядом! Но самое главное, от меня отвернется мама! И вот на фоне картин  этого ужасного  будущего в класс вошёл наш старый учитель. Выслушав молча всё о деталях инцидента, он приказал нам выстроиться вдоль стены и всем закрыть глаза. Он попросил  собрать все, что было в наших карманах в ладони, вытянуть руки с раскрытыми ладонями вперед, а сами карманы вывернуть. Ещё  раз подчеркиваю, дорогой Аллан, всё это с закрытыми глазами! Т.е. никто ничего не видел! - Блан положил в рот небольшой кусок копченой Дорады. 

Я с большим удовольствием и интересом слушал его историю!

- Вы только представьте моё катастрофическое положение!- продолжил он.- Я был в шаге от публичного позора! И вот я вынул с закрытыми глазами все, что было в моих карманах и вывернул их. А это были оторванная пуговица, фантик от леденца и то самое злосчастное кольцо. Я  вытянул руки вперед. Всё это добро умещалось в моей левой руке, которую мне не хватало смелости разжать. От жалости к себе у меня брызнули слёзы из глаз и я беззвучно заплакал. Так и стоял, с закрытыми мокрыми глазами, вытянув  руки вперёд. Правая пустая ладонь была открыта и смотрела в потолок, а левая сжата в кулак. Я слышал, как учитель медленно передвигался от одного ученика к другому и вот настала моя очередь. - Блан взял паузу. - Его горячие сухие руки коснулись моих и я медленно разжал кулак . Я весь напрягся, словно ждал выстрел.  Он забрал кольцо, оставив остальной хлам в моей ладони и сжал кулак обратно. Моё сердце чуть не разорвалось, дорогой Аллан! - Блан поднял руки вверх, сотрясая ими пространство. - Я ожидал его карающего жеста и осуждения, вжался в стену! Но каково было моё удивление, когда как ни в чем не бывало он двинулся дальше, шелястя то шоколадными фантиками на ладошках моих одноклассников, то звеня монетками. «Хм..странно», лишь произнес он. А потом вдруг нарочито громко :”Ах вот же оно! Всех прошу открыть глаза!» Мы открыли глаза и увидели его стоящего рядом с партой, где сидела хозяйка. «Прошу быть внимательней со своими вещами!», сказал он и нагнулся под парту, поводил пальцами под ножкой стула и достал кольцо! Вздохи радости и облегчения! Все бросились к учителю, а я сделав пару шагов вперед, остановился! 

- Он не выдал Вас!- воскликнул я. 

- Нет!- сказал Блан. - Он не бросил в мою сторону  ни одного взгляда, ни одного жеста! Каждый день я просил у Господа прощения! Каждый день я ждал карающего меча на мою тонкую детскую шею! Но господин Качински хранил абсолютно нейтральное отношение! Так я закончил школу! - улыбнулся Блан. 

- За всё время он ничего не сказал Вам?- уточнил я. 

- Ни намёка на этот инцидент! Будучи студентом на 2 курсе факультета медицины и приехал в свой маленький городок на встречу выпускников.  Украшенный актовый зал, встречи со старыми друзьями! Но я лишь вертел головой по сторонам в поисках своего старого учителя. Господин Кочински был уже очень пожилым человеком, полностью седым с лицом, напоминающим одну большую морщину! В точности как я сейчас! Он сидел в самом конце зала с краю и улыбался как ребёнок, когда мы поочередно шли к микрофону и называли кто где учился. И знаете что, Аллан ? Я подошёл к нему! - сказал Блан и широко улыбнувшись посмотрел мне в глаза.

- Да бросьте!?- не скрывая удовольствия воскликнул я.

- Срази меня гром! Как есть говорю! Я подошёл к нему.

- И что же Вы сказали ?- спросил я.

- Я сказал  : «Я сказал благодарен Вам, господин учитель, что Вы сохранили мой постыдной поступок в тайне. Много лет я живу с мыслью, что Ваше молчание дало шанс мне жить добродетельно. И я  в бесконечном долгу перед Вами !» А он смотрит на меня своими влажными глазами: «Вы о чём, Анри?» . Представляете, Аллан, он даже не помнил! Я пересказал ему детали той истории. Я рассказал о  всех свои переживаниях, что до  сих пор таились в моём сердце. И вот тогда, Аллан, после этих слов,  он поманил меня пальцами к себе и шепнул на ухо. « В тот момент, когда я попросил закрыть всех вас глаза, я закрыл и свои собственные! Самое  великодушное прощение - не знать кто и в чем перед тобой виноват, мой мальчик!» 

Блан замолчал. Я был поражён этой историей! В ней было столько любви и жизни, что я улыбался своей самой идиотской улыбкой! 

- Получается, он даже и не знал, у кого с ладони он взял это кольцо - константировал я .

Блан кротко улыбнулся и кивнул. 

- В этой коробочке обязательно должно быть место прощению!, - сказал он.- И наверное чему-то ещё! Но вот чему, я пока так и не понял.

- Папа?!.

Так я познакомился с Эстель Блан. Моей первой мыслью в голове было «Только не влюбляться!». Она была бесконечно красивая. Одетая в короткое черное платье-футляр, в чёрных невесомых босоножках, протянула мне руку с милой улыбкой на лице.  Её черничные глаза смотрели на меня, а я даже не мог ничего сказать! На тыльной стороне  её запястья была небольшая татуировка - пурпурное сердце. Точь-в-точь как на вкладышах жевательной резинки “Love is”. Она заметила моё внимание к своей тату - Выгуливаю сердце на кончиках пальцев,- и та же очаровательная улыбка! - Просто хорошо отвлекает внимание детей при осмотре!. 

Оказалось, что Эстель работала в этой же  клинике, врачом отделения детской неотложной помощи. Младшая дочь господина Блана, она единственная, кто решил сделать медицину делом своей жизни. Она была приглашена в этот ресторан на день рождения своей подруги и уж случайно или нет, но её отец пригласил меня сюда же! Но это не имело никакого значения, честное слово. Я совершенно бесстыдно смотрел в эти невероятной красоты черничные глаза и если бы она сказала мне - « отдай мне свое сердце, я набью его рядом, на запястье», я бы даже не сомневался. 

 Ну вот, я подошел к завершению. Так много чего хочется тебе рассказать! О Винсе, что стал для меня ветром. Он бесконечно летает по всему свету, забывая названия городов и стран, где ночевал вчера. О красочных закатах и нежных рассветах, что освещают мою спальню через большие окна! Я спокоен и от того счастлив. Я живу тут уже пару лет и каждый вечер гуляю вдоль пляжа. Ко мне часто приезжает Мия. Кстати, она учится на последнем курсе медицинского факультета и решила стать неврологом! Я часто приглашаю её к себе на работу и немного внедряю в этот удивительный мир. Энцо стал архитектором и работает в крупной парижской компании. Он бывает тут гораздо реже, но я чувствую, что  мы сближаемся.  Это радостно мне! В последний раз он приехал вместе со своей девушкой! Боже, как это было волнительно для меня! Как она  похожа на Лу, знал бы ты! Видно мужчины действительно подсознательно выбирают  женщин, похожих на своих матерей! 

Я часто вспоминаю мой разговор с Анри Бланом в том ресторане и его вопрос, что остался тогда без ответа. Что же остаётся у человека в конце, когда край неминуемо  близок?Память, что обращена в прошлое и утверждает наше существование? Но жив ли человек, если живёт  одним прошлым? Прощение ли , что снимает  груз вины и обид и дает место для будущего? Но чем заполнить эту пустоту, когда уходит этот тяжкий груз?  Мне думается , я нашел ещё один элемент этой мозаики, тот что делает это будущее возможным, что является причиной для его утверждения! Это любовь, направляемая мудростью! Она даёт мне  веру всякий раз, когда опускаются руки и нет сил идти дальше. Как муссоны, что гонят облака за горизонт! Как Гольфстрим, что греет меня. 

PS Уже раннее утро! Спасибо, что дочитал это длинное письмо! Пахнет кофе и Эстель поджарила тосты! Впереди ещё один день, а значит ещё одна возможность жизни! Счастливого Нового Года и Рождества!

С благодарностью, Allan. 

Это drugie люди.

 Дорогой Аллан! 

Я долго искал место на этой парковке, пока в конце-концов не остался на ней один. Не знаю, чтобы ты сказал на этот счёт, но сама ситуация и взаправду забавная! Представь, что ты долго выбираешь очередь к кассе и в этот самый момент  все очереди вдруг тают и судьба предлагает сделать тебе уже другой выбор - к какой свободной  кассе из 5 тебе подойти? В рамках моего случая - а на какое же место мне встать?! Не долго думая, я встал ровно по центру. Тут хороший обзор по всем сторонам, особенно через зеркала заднего вида, а спереди - парк. Уже выпал снег ровный слоем. Дождь закончился. Я всё ещё структурию смыслы и мысли, хотя в самом начале было понятно, что это весьма бессмысленно.  Сегодня точно воскресенье. В этом я уверен на все сто. Так что, когда ты будешь читать это письмо, знай, что я уютно закутанный в зимнюю куртку песочного цвета, сижу на водительском сиденье автомобиля и задорно шлепаю пальцами по клавишам. В пятницу Матисс пригласил меня на спектакль, на малую сцену Молодёжного театра на Фонтанке. Я долго думал, пустят ли меня туда, ведь я уже не молодёжь? Но прибыв на место, на пятачок перед входом в театр, увидел седину волос публики в шубках, морщинистость рук в кольцах и вопрос отпал сам по себе. Сцена была амфитеатром. Свет сочетался с таинственностью театральных теней. Колени упирались в воздушные прически  весьма заземлённых дам, сидящих передо мной и ниже меня. Публика плотно вжималась весами тел в поролон, что молча терпел и держал объёмы. Что касается самого действа, то не могу сказать, что меня чем-то оно зацепило. Весь спектакль кто-то попеременно страдал, от того, что никак не мог выйти замуж. И таких было ровно 5 женщин, разной красы и лет. Все 150 минут они попеременно рыдали, предаваясь то истеричным смеховым всплескам, то групповым истомным крикам, то чувственным дыханием грудью. Пока в конце концов, одна из барышень не повесилась за сценой, о чем другая барышня сообщила сею новость, весьма символично вздёрнув на петле свою детскую игрушку. Дальше свет погас, кто-то неуверенно стал хлопать. Кто-то увидел в том возможность прокашляться, кто-то поправил трусы. Потом поклон и цветы. Чуть позже я узнал, что Матисс ходил на этот спектакль уже 2 раза! Те, этот раз был третий! Меня очень  удивило это и возрадовало! Я никогда не ходил на спектакль или концерт более, чем 1 раз. Я не помню ни одного целого спектакля, чтобы я, выходя из зала, сказал себе - я обязательно вернусь ещё, чтобы увидеть это! В моей памяти только 3 отрывка, которые я забрал с собой со всех сцен всех театральных  действий. Детский спектакль Малыш и Карлсон. Помнишь, та сцена, где Малыш и Фрекен Бок смотрят в окно и прощаются с уже исчезнувшим Карлсоном и Бок говорит ту самую фразу - Он улетел, но обещал вернуться? В этом спектакле Фрекен Бок играл старый, как египетская пирамида, актёр. Да! Именно актёр, мужчина! Он был так стар, что я видел, как его изводит одышка! И в какой-то момент я так проникся этим образом, что на этой сцене у окна, под картонной серебристой луной, слёзы потекли из моих глаз! Он махал  своей сухой рукой через пролет окна и плакал! Его слёзы блестили в свете софитов! Старый актёр беззвучно рыдал, как ребёнок! Или ребёнок рыдал в старом актёре?! Я до сих пор ещё не совсем это понял. Второй эпизод случился в детском лагере, в далёком 1997 году. Тогда к нам  приехала небольшая театральная труппа, которая сыграла только 1 спектакль. Играли они его в спортивном зале, где вдоль  стен расставили стулья, а весь спектакль шел вокруг одного обеденного стола! Именно этот стол я и запомнил! Действие касалось что-то типа 18 века. Мужчины гусары, дамы в пышных платьях и париках! Но я даже не помню сути действий и фраз, сколько убранство этого стола! Нас тогда так скудно и паршиво кормили в этом детском лагере, что я был голодный почти каждый момент моего пребывания там! А тут, представь! Стол застелен белоснежной скатертью! В центре супница с настоящим борщом, от которого шёл пар и сумасшедший аромат! Графины с питьем разных цветов с запотевшими стенками! Закуски, соленья, ломтики французских булок и торцы ржаного свежего хлеба! Запечённая утка с блестящей хрустящей корочкой в капельках жира! Стопки блинов с чёрной и красной икрой в тонком фарфоре! Бокалы на тонких ножках! Шампанское! Гроздья винограда и овалы лоснящихся яблок! Ты скажешь мне, мол, это же бутафория! Но, Ал! Они всё это ели!! На моих глазах!! Они это всё поглощали! Все эти супы, блины и наливки! Я не мог смотреть на это спокойно! Мой живот беспощадно урчал! Я мучительно глотал слюну! А потом ещё несколько ночей подряд мне снился этот стол и главный герой. И вместе с ним я мокал  блины в борщ и пил наливку с листом смородины, вытирая белой скатертью с губ  тот самый жир, что так блестел на утке! И третий эпизод. Был странный день для театра - понедельник. Был полупустой зал театра драмы Комиссаржевской. Спектакль представлял из себя совершенно не связанные друг с другом сцены, но была одна деталь. Огромное количество лампочек тёплого цвета над сценой, которые то опускались пол ноги актёрам, то поднимались высоко вверх, сродни сотням звёзд. И будто эти сотни огоньков были такими же героями этих историй. И вот одна из сцен, что иногда я вспоминаю и прокручиваю в памяти. Лампочки почти коснулись пола сцены. Выходит очень старая женщина в образе русалки, но только с ногами У неё низкий и хрипящий голос. Всё тело ее в морщинах. Она в одной тонкой белой  ночнушке, что идеально подчёркивает полнотелость и давно наступившую старость. Её волосы седы, распущены до самых ягодиц. Она садится перед большим зеркалом с лапочками по периметру, и все сотни ламп у ее ног дают такой странный свет преисподни, оттеняя морщины и время. Она расчёсывает молча свои волосы, замирает. Долго глядит в своё отражение. Касается пальцами своего лица и натягивает кожу. В полной тишине. Она трогает пальцем свои синие губы и пытается растянуть  их, как Джокер в известной тебе сцене. И вот в этот самый момент, на сцену выбегает  молодая девушка! В той же белой ночнушке! Она прекрасна! Я даже оторопел от такого контраста! Её волосы черны как смола! Голос звонок, а черты лица столь милы, что даже сейчас я помню их наизусть, как стих! Они вдруг встречаются! И говорят! И оказывается, что это сцена происходит на морском дне! И свсе эти  лампочки вдруг резко взмыли вверх за секунду став звёздным небосводом! И старуха эта - морская царевна, что состарилась и осталась совсем одна! И чем дальше идёт разговор, тем больше тревожности и понимания, что эта милая молодая девушка, что так далеко и глубоко заплыла в море от пляжа, куда пришла купаться с друзьями, встретила -..саму себя. И вот в этот момент! В этот самый момент, Ал!! Весь яркий свет электрических звёзд обрушивается вниз, на две фигуры в белом!! И они прощаются ! И одна уверена, что навсегда! Но другая! Ал! Другая знает, что всего-то на каких-то несчастных 70 земных лет. Какой-то бесконечно короткий миг. Интересно,  смог бы ты угадать, какая из них прощалась навсегда?

Ну вот и всё. Пока я писал тебе, стемнело. Пошёл снегопад крупными хлопьями. И на парковку заехал ещё один автомобиль. Знает ли он о муке выбора - куда же ему встать? Или его даже не беспокоят подобные вещи? Это другие люди. Оставим же их одних. С небом.

Teplo в ней - твоё.

 Дорогой Аллан!

Бесконечно летят дни и ночи за моим окном, оставляя мне послевкусие пустоты и ссохшихся губ. Дождь заливает уже две поверхности окна. Фонарь во дворе пожелтел, словно капля рыбьего жира. Это ноябрь? Что будет с нами, когда после всех пепелищ  и боен, мы вдруг устанем и захотим любви? Что будет с нами, когда музыка перестанет ласкать, ибо некому будет подхватить затухающую мелодию, что еще слышится сквозь стены бетона и тишины? Кто будет держать меня за руку, когда я устану держать за руку кого-то? Ах, милый мой друг. Легко ли мне, сидящему на мягком стуле в тепле и тапочках, рассуждать о людской грязи и безобразии, морали и эстетике истинного бытия?! Я заметил, как красивы цветы, когда они вянут. Как вдумчивы люди, когда даже поверхностно проникают в истину добра и зла. Когда стирается дихотомия разграничений морального уродства и хорошести и линии, линии(!!) стираются с поверхности их нравственных карт! И вдруг, в этот самый момент, ты с ужасом осознаешь, что всё это есть в тебе, что всё это уже про тебя! Что истоков  зла в тебе не больше и не меньше, чем в любом другом. Но зло твоё вытесняется волей добра. Тьма твоя подсвечивается состраданием и добротой. И дождь уже не кажется вечным. И музыка уже не будет тускнеющей. И постель твоя всё еще тепла, ибо тепло в ней  - твоё. 

Записка, оставленная под дверью номера 257 неизвестным.

 Дорогой Аллан! 

Кажется я полюбил оперу. Ужас.

Ne novo

 Дорогой Аллан! 

Сегодня понедельник..или среда. Возможно четверг, который перетекает в пятницу. Я постоянно нахожусь в суточных временных стыках, словно не попадаю в нормированную систему времяисчисления. Быть стойким? Не вопрос. Вот мой плащ и туфли. Я иду закольцовывать сутки, попутно думая о целеполагании моей дороги, предпочтя конечность маршрута бесконечному блужданию под дождём. Серые глаза, серое белье, серый горизонт в серый день ещё одних серых будней. Волосы выпадают, словно листья. Или седеют, как итог касания времени бренности моего тела. Я снова стою на перроне, Алл. Кто куда, но мне нет интереса в точке своей конечности, ибо движение материи вокруг меня, стоящим в центре, куда увлекательнее, чем беспросветное будущее в горизонте событий. Читаю Германа Гесса «Степной Волк». Стал покупать книги не ранее 90х. Жёлтые  страницы. Печать неведомых библиотек с отметками неведомых мне  рук. Смотрю войну в картинках и текстах. Живу войной через О., остро чувствуя любовь, как субъективный опыт предчувствия!  Как же трепетно  повторяться людям в том, что было не раз. Ничего нового! Даже тишина в пустой комнате, что была когда то со мной заодно, вдруг стала противна. Вдруг скрипнет половица, как позвонок. Вдруг задушит  мой собственный голос запредельное молчание коридора. Вдруг булькнут трубы в бетонной утробе дома. Вы выжигаете мне душу, Господа! Впрочем, даже это не ново.

Nikogda Ne

 Дорогой Аллан! 

Не знаю, как у тебя называлось бы это состояние, но в моих болотах столько воды и сырости, что я почти весь уже состою из дождя! Волосы слипаются от воды, что течёт за шиворот по спине. Куртка промокла настолько, что в карманах вода хлюпает чаще, чем монеты. И всё равно, чтобы ты там мне не говорил, я не перестаю любить дождь. Его шум, словно колыбель из детства, что обнимает своей нежностью и даёт обещание любить тебя вечно, но никогда не любит.

Priznanie

 Дайте мне час времени и не очень остывший мотор и я смогу добраться туда, где будет звучать опера из динамиков, литься вино в бокалы и звучать слова, что хрупче самых воздушных замков! Дайте мне час и я найду вам Винса в самом лучшем расположении духа из всех возможных - когда он предлагает Вам закурить. Ибо жест этот - акт признания! Истинно!

Ochevidnost

 Где заканчивается неопределенность…?

Очевидно, на набережной Орсэ, в четверть восьмого, выкуривая последнюю Gauloises из синей пачки.

До Де Бекки не дозвониться, как обычно распивает портвейн с двумя шлюхами в «Хромой Петре».. разве можно отвадить его играть в художника и философа? очевидно..

                              

...если ничто не помешает мне.

Дорогой Аллан!

Я живу в собирательном мире образов и мыслей. Где много дождя, мало солнца, много чувственности на фоне телесно-тактильной анестезии. Я словно еду в поезде, ожидая свою станцию всякий раз за поворотом, и всякий раз мой поезд едет дальше. Иногда ускользает смысл моего движения. Тогда, в такие минуты, я каждый раз говорю себе, что все смыслы уже существуют в этом мире. Их не надо создавать. Их следует найти, как грибник ищет в осеннем лесу свой урожай. И вот она, та пограничность Ясперса, что отбрасывает условность и всю ту искусственно прилепленную  важность, где ты истинно присутствуешь. Словно стопы твои омывают воды моря, ничего не говоря тебя. Словно ветер треплет твои волосы, ничего не имея ввиду. Словно облака плывут над твоей головой, безразлично отбрасывая на тебя свою тень. Этот мир не имеет к тебе никаких обязательств. Ты свободен создавать себя, человек на острие случая! Почему же тебя заботит то, что не зависит от твоих желаний и суждений? Почему ты продолжаешь говорить с морем, ожидая ласковости волн? В чем надежда твоя, что слышишь ты в песне ветров? Где же ты нашёл утешение в нежности клубков  небесного пара? 

Я живу в интенции своей надежды на спокойствие и мужество, мудрость и умеренность в своих словах и поступках. Дай же мне силы, Ал, остаться человеком, когда человеческое покидает всех вокруг.  
Я перейду эту море, если ничто не помешает мне.  

На картинке было море

За волной была волна

Там стояла молча Оля

В небосвод отражена.

И не утро и не вечер

А всего чуть-чуть от части 

Там была она по плечи

То ли в море, то в счастье.

Я не знаю как у тебя дела, 

Но если взять в среднем, в июле

Все как обычно, земля кругла

Вперемешку летят пух и пули

Это стало привычном делом, 

Разбирать на детали новости, 

Где свербит воротник между телом

Языком о своей суровости 

Я с ужасом читаю заголовки газет

Ищу в них слово «Одесса»

Другие новости? Других нет.

Слежу за давлением, весом. 

Пришли фотокарточки мне, не срочно 

Они даруют приступ спокойствия.

И всё же зайди в отделение почты

Там  ждёт полкило удовольствия.

А в остальном, куда не плюнь, лето

Мир идёт по своему маршртуту

И сжимается в миг разогретая

Твоя вечность в мою минуту. 

Этот день закончится.  Не надо питать иллюзий. 

Фонари выжгут нить, идущую вдоль домов строго

Так что перекрёсток с балкона напоминает больше о плюсе

Нежели пару минусов с четырехэтажной высоты Бога. 

Или жужжание соседей, что по факту, стало привычным 

Звуком проходящим сквозь картонные стены.

Звук не пожалуется в нарушении пространства личным

Примером с оглушительным эффектом отмены. 

Я не знаю как это работает, но давай по сути

Ночью вся квартира расширяется на пару метров

Будто гаснет свет, отщелкнет дверь и люди

Молча стоят вдоль стен, как фонари  вдоль проспектов. 

Этот феномен вызывает не больше, чем странный ужас,

Мелкая дрожь - твоё хроническое состояние кожи,

Приходящая липкая рябь от союза  кафельной лужи с 

Душным ветром  лестничного бездорожья.

Ты накроешься с головой, словно ныряя в бездну

Нагревая собой  матрас, будто водой объём грелки

Я побуду у края  кровати, но вскоре опять  исчезну

Чтобы завтра вместить твоё утро  в шаг этой секундной стрелки

Июль в Дагестане.

 Ты знаешь, я промокшим насквозь петербуржцем 

Влетел в этот горячий песок, рассыпанный по матрасу, 

Где высокие горы, как рисунок над тонким блюдцем,

Замыкают собою в пространства воздушную массу

Как здесь звёздны ночи и прозрачен фарфор от кофейных чашек!  

Я не слышу шагов по песку, но иду наугад по следу

По извилистым тропам, прижимаясь гораздо чаще к 

Холодным скалам нежели к тёплому пледу.

Солнце плавит людей, ароматы цветов и вишен 

Осыпаясь пыльцой, жаркий ветер за все пределы

Раскалил воздух улиц, что к утру хоть и был недвижен 

Но к полудню задвигался  мёдом и вкусом чурчхелы. 

Знала бы ты это свербящее чувство невроза да

Баланса опоры и пропасти, что бывает так остр  и сложен

Я не нашел на этом свете более быстрого способа

Познать  свой масштаб во вселенной и вывод, что я ничтожен

А когда же спускается ночь на моих манжетах

И прохлада с высоких гор обволакивает с головы до пяток

Сотни лун устремляются вверх на столбах минаретах 

Словно небо чувствует острый их недостаток. 

Здесь заботятся все усердно о жизни после 

Своей смерти, хоть время идёт нещадным креном.

Я ложусь в жарким сумрак постели в восемь 

Упираясь в матрас  локтями или коленом. 

А по утрам всё  так в  коридорах пахнет

Свежевыглаженным бельём, ароматом моего детства 

В них проносятся сны и люди, однако же в этих  снах нет

Никаких людей, никакой любви, никакого соседства.

Белые скатерти, как белые флаги, вьются

Уходя своими краями за контуры спин, за

Кромку воду, словно хочет их ткань  коснуться

Поверхности моря, возвращающим свет как линза.

Я изнывал от жары и признаться, что в том слабак

Мне отнюдь не зазорно. За дугами этих очков

Я старел в гостиничном номере подобно как

Стареет бумага в черном ящике полным сверчков.

И закрывал глаза, и срывался на зов молитвы

Верил в Аллаха, в Христа, стоя над самым обрывом

Я писал на песке «Любовь»  острым лезвием бритвы 

Но  море смывает здесь с берега всё очередным  приливом.

 Спокойной ночи , друг сердечный! 

Цветастым будет сон и там

Единорог остроконечный

Шлёт поцелуи по ветрам! 

Там нет печали и тревоги, 

Там музыка и свет теплей.

Там слышатся все диалоги 

Как шёпот близких нам людей.

Спокойной ночи, друг любезный 

Спит чайник, платье, потолок

И лунный свет о край железный

Натянет на дом свой чулок. 

Герои снов на тонкой нитке

Готовы стать твоим добром.

Лишь море строит пирамидки

Забытым на песке ведром.

Идут по кругу, словно пони 

Стрелки часов по циферблату 

И на поверхности ладони

Как горизонт углом к закату

Все лица в лик неразличимый

Сольются в маленький комочек. 

Не надо слов, мой друг любимый, 

Закрой глаза, спокойной ночи.

Рубашка с порванной петелькой,

Луна на кухонном столе

Они хотят скорей в постель к

Неспящей девочке во мгле.

Чтоб сон касаньем пальцев нежных

Как поцелуй  любимых губ

Зашёл в свечении белоснежном

По стыкам водосточных труб.

Обнял и вот уже не страшно! 

И в голове вопрос погас - 

Что будет завтра? не так важно. 

Поверь, важнее что сейчас. 

Не ставь в уме своём пределы, 

Неподконтрольны дни ему, 

Так провожает взглядом стрелы

Стрелок спустивший тетеву. 

И будет дальняя дорога

Петлей кружится у виска

В созвездии рыб и козерога 

Под небосводом потолка 

Каметы с жаркими хвостами

Оплавят лампы проводок,

И тут сойдётся ночь с углами 

Как входит ключ в дверной замок.

Спокойной ночи, милый друг

Пускай приснится теплый луг.

Где бродят светлые единороги,

Топча навоз и все тревоги

ОТ

Здесь все как обычно воздух, солнце

Липкое время день ото дня

Здесь в образе каждого незнакомца 

Есть что-то знакомое для меня.

Облако пыли сдувает во двор

С моря гул чаек и кораблей 

Залетает и схлопывается  в коридор, 

В  глухонемом пространстве дверей

Я разложил часть тетрадей на стол, 

Что исписал до дыр и пробела.

Ночь воткнется в окно как укол

Звёздной массы в полое тело. 

И весь ужас пространства опять

Сгустком чёрных галактик и дыр

Растечется под стол и кровать

Только лампа, раскрыв транспортир,

Конусом желтого света в щели

Расширяет движением двери

Площадь пола для звёзд. Поползли 

В воронку  космической дрели

Планеты со скрипом в худое окно

Сжигая и шторы и  свитер.

Под лампой вращались теперь заодно 

Венера, Плутон и Юпитер.

Я лежал на шершавом млечном пути

Натянутым между углами.

Ночь все же прекрасна, как не крути

Пыльной глобус своими руками.

Время скрадывается за речами, вином,

Прогулкой вдоль моря, газете,

Курением . А в остальном 

Здесь все как у всех на планете.

 Не взирая на дождь и снег,

Любовь к цунами.

«Потому что» случилось в четверг

И между нами.

Мы стояли на месте встреч

Держась за руки

Ты хотела снять сумку с плеч

А я лишь брюки.

Стих подъезд в эту  часть стены,

И только муха

Словно голос большой страны

Жужжала в ухо

Лифт задвигался  по  вертикали

Едва заметно 

Там этаж, как любовь искали

И тоже тщетно.

И рекой растеклась тишина

По всей округе.

Тишина в ней была слышна

А глубже - звуки

Будто жили они в крови 

Сродни гражданству.

Так стабильны в своей  любви 

К непостоянству

И неспешны  в своём ответе

Цвета и полосы.

Всё же быстро растут чьи-то дети 

И чьи-то волосы.

Ты просунула руку подмышкой

Хотя по сути

Там бывал только градусник с книжкой 

И капля ртути

Я же вытянул губы сухие 

Шаг к поцелую 

Мы друг другу совсем чужие

Когда вплотную.

Ты закрыла своей ладошкой 

Лицо и губы.

И стучали в такт у окошка

Стекло и зубы.

Я держал за карман штаны

Как лист, волшебно 

Над подъездом большой  страны 

Кружилось небо.

Всякий раз я и ты в полушаге 

От чувства смерти.

Остальное оставь бумаге

Она потерпит.

 

Мне кажется, что не теплится.

Ночь слюбится, планета стерпится 

И лето в карман переселится 

Где будет ждать сентября. 

Я как-то застрял всем разом 

В проёме окна кареглазом

Стал собеседником и рассказом, 

Глашатаем словаря.

Наверное давно нам пора

Нащупать моря край где гора

Листать Альтюсерра, Хайдеггера, 

Гладить бока сардин.

Избегая всех слов пустых

Я задам вам вопрос в поддых 

Артём Владимирович Толстых

Вы молчите когда один?

Смотрите на всех нас левее

Там ангелы точно крупнее

Ну будьте же посмелее

Возьмите их всех живьём! 

Сотрите блестящий слой, 

Богу случай уже страховой. 

Артём Владимирович, дорогой

Вы одиноки когда вдвоём?

Это даже вопрос не денег 

Кто конвоир, кто пленник? 

Склоняю свои колени 

К сердцу, полному пуль с 

Любовью. Ни плач, ни хныч

Из слона не случится дичь

Как быть, Артем Владимирович

Если исчезнет пульс?

 Мой друг, я сижу на скамейке под тенью каштана

В светлом плаще, накинутым на дряблые плечи

Пахнет скошенной зеленью, листом облепихи, шафраном, 

Заваренным чёрным чаем и вслух несказанной  речью

Мне вдруг подумалось, почему бы не написать

Уж тебе то всегда есть что мне по пунктам ответить

Ведь значение слова, подобно тому  как рукоять

Отвечает за направление выстрела в пистолете

Странное дело, жизнь утекает подобно большой реке

На поворотах не помещающейся в своём тесном русле 

Я помню девушку, ее кудрявый волос в твоей руке 

И искренние желание пробы. На вкус ли?

Ведь что останется утром, помимо сна!?

Твой голый путь, вкус вина во рту и запах ее лодыжек.

А может это другая грань, измерение, величина

Высоты твоей пешей жизни и в ней - беды же. 

Мне легко говорить, сидя здесь, в начале лета

Шуршать  рукавами тренча словно бездельник

Вот ещё один день пройдёт и тот без цвета 

Словно не было красок во вторник и понедельник.

Напиши мне, как время идёт твоим июнем 

Как тёплый свет изгибается об угол твоего дома

Как мы будем стоять в сомнениях и все же плюнем

В светло-синюю даль облачного пролома. 

Я хотел написать тебе ночью, сидя в поезде

О том что уже не скучаю и даже забыл

Где повстречались мы, в какой части света, полюсе

Опуская тот факт, что кто-то кого-то недолюбил. 

Уверен, ты все так же мила и прекрасна

Пьёшь свой свежий утренний кофе, сидя за круглым столиком

Читаешь свежую прессу. Эфимерна! Газообразна!

Дописывая к своей стоимости нолик за чертовым ноликом. 

Будем честны. Ты всегда была мне мимо кармана

Не моего полёта птица или в чём там твоё мерило.

Я мог дать  тебе воду, ты хотела хрусталь стакана, 

А были лишь время, пространство и связующие их чернила.

Теперь я встречаю закаты на побережье 

Утопаю в песке, в воздушных потоках, дующих с океана

Здесь возникает странная лёгкость  прощения прежде

Наступления чувства вины и собранного чемодана. 

Я хотел отправить тебе отсюда почтой с аэродрома 

Фрагмент обшивки самолёта с бортовым номером фюзеляжа

Тут что не тронь, ощущение словно всюду ты дома

Крышка неба, тёплое одеяло волн и мягкость пляжа 

Ты удивишься, но  звук здесь  имеет совершенно другое значение 

И если честно , мои мысли наконец перестали играть в пятнашки. 

Я просто беру вселенную и  шифрую ее для чтения 

Чтобы ты знала ритмику волн о борта  моей фарфоровой чашки. 

Здесь никто не скажет друг другу  вслух даже худого слова.

Представляешь как мирно течёт мое время у небольшего отеля с его постояльцами !

 Я касаюсь своей рукой линии горизонта словно

Вся нежность мира уместилась в пространстве  между моими пальцами.

Какой в сущности это малый пустяк - жизнь человека.

Разве ты сохранишь мои фотокарточки и эти простые речи?

Огни отражаются в пустой комнате, гаснут звуки и до ночлега

Я буду стоять у самой кромки воды, в надежде на чьи-то чужие руки и плечи.

С удивления.

 Дорогой Аллан! 

Все начинается с удивления! 

То немногое, что было в моей жизни и застряло в ней, как не крути, начиналось с него.

Был дождливый день. Сейчас уже поздний вечер. Мне 36. Я только что задул свои свечи. И загадал единственное желание. 

Не знаю, есть ли в твоей квартире книги, но это лучшее мое приобретение за последние пару сотен лет. 

Я был сегодня спокоен и счастлив. 

С благодарностью к тебе, 

Dim.

Роднее собственных брюк.

Дорогой Аллан!

Мне сложно даются простые и короткие тексты, которые, к тому же, будут еще что-то значить. И дело ведь абсолютно не в том, что я не могу их писать, нет. Наверное, это было бы возможно в моём исполнении, будь я в чем-то посмелее или действительно проще . Просто иногда я скучаю по плотности текста, словечкам типа "он был мягкотел и одиозен"  и странному волнению, когда я вижу собственноручно написанные страницы. Я не знаю откуда это берется. Может из под стола медицинского общежития  начала 90-х годов, что стоял  у пустой стены  в нашей комнате. Я забирался туда в дождливую погоду, как в тихий и уютный кабинет и рассказывал сам себе выдуманные истории. В них было много приключений (тебе ли не знать?!), моря и опасностей. Я слушал дождь, сидя под столом, смотрел в окно, используя в качестве четвертой стены старый деревянный стул с номером, нацарапанным на ножке. Дело даже не в том, что я так прочно полюбил рассказывать сам себе истории. Скорее в том, что мне открылся удивительный факт. Вокруг нас так много событий и вещей, которые таят их в себе. Мне не рассказать тебе, как это работает, честно. Я не знаю. Более того, я всячески верил, что быть ребенком - это прерогатива детей. Это их естество (зацени слово!), а значит они не могут иначе смотреть на этот мир и события в нём. Алл, я так ошибался! Ты только не подумай, что я расстроен. В конце концов только наши ошибки отпечатываются на теле и сознании, поправляя общий путь. А куда он идёт этот путь? Думаю, ты знаешь ответ. Всё рождается чтобы исчезнуть. Появляется, чтобы наконец пропасть. Настоящий круговорот целых миров, созвездий, людей. 

Что касается меня. Сегодня последний день моего 35-летия. Я постарался наполнить каждый день этого года любовью и теплотой. Иногда не выходило совсем. Я курил в машине в полной тишине. Я открывал форточку в дождь. Я улыбался сам себе, плакал, падал, читал, ошибался.  Сказал много слов про себя и вслух. И наконец-то  перестал бояться смерти. Так себе достижение, ты скажешь. Согласен, но уже немало. Я научился принимать в себе мысли и уважать их. Не игнорировать, не отталкивать. Жить в них. Может быть это и есть Философия Присутствия старика Хайдеггера. Но кто, если не я? Любовь в конечном счете наделяет жизнь хоть каким-то смыслом. Появляется намерение к движению в завтрашний день, а значит пониманию - ради чего. Я хочу чувствовать себя в этом мире как в собственном доме, а значит быть в безопасности, любви и принятии.  Я не пытаюсь насаждать всё вокруг следами своего присутствия. Что надо для счастья?! Тебе ли не знать, мой друг! Дом, куда ведёт дорога. Фонари, что освещают путь. Звук, что отражается в слуховых косточках и резонирует с твоим умом. Чтобы тепло и свет. Чтобы рука и цветы. Что бы их голоса и взгляды. Друзья и город. Книги на полках и в ладонях, а значит простое понимание красоты и мудрости. Всё уже было, Алл. Так спокойно от  этой мысли. Так веет от неё прощением и пониманием. Словно идёшь по чьим-то остывшим следам в неизвестность, которая для кого-то уже роднее своих собственных брюк. 

Сегодня последний день моего 35-летия. Ты слышишь звук? Это бьётся моё сердце. Не то, чтобы я хвастаюсь. Но оно еще бьётся! И это не может не радовать!

С любовью, 

Dim.

Говорит и показывает.

Тычет дождь холодными точками

Пальцы гнутся. Упал лепесток. 

Время давит на лоб носочками

Возвращая  в столб позвонок 

Собирается море взволнованно

Расплескать за собою сосуд

Мир меняется организовано 

За последние тридцать секунд 

Оставляется словно мнение 

Прозвучит в тишине, топчи. 

Ненавижу такое мышление

Ты не хочешь молчать. Молчи.

Но беззвучно, шурша манжетами

Затирая за шагом шаг.

Оставляй за всеми предметами

Застиранный насмерть флаг. 

Зачитанный  вусмерть листочек 

С неизвестной природой пятном. 

Зажатый в ковычках средь точек

Человек со взрывным веществом.

Словно взрыв есть уловка сценария 

Надрывно и не утомим

Он пытается сшить полушария 

И заклеить треснутый мир. 

Словно счастье замаскировано

Под видом дождя и простуд. 

Мир меняется организованно 

За последние 20 секунд. 

Такой путь будет явно бесплодным

Не  читай, умри, отвернись.

Ты хотел же ведь быть свободным 

На свободу свою, подавись. 

Теперь все края оплыли

И  стелится лаской мгла за

Этот слой благородной пыли,

Что так красит твои глаза. 

Куда все пропали и где Вы? 

Так смиренно по разным углам

Скорпионы, тельцы и девы

Присосались к влажным губам.

Твой рот это та же траншея

И спасает всех нас, молчит. 

Слышишь звук когда гнётся шея?

Это время тобой хрустит. 

Это время тебя сгибает

Уменьшает в размерах и вот

В понедельник мир вновь принимает 

Воскресенья дымящих красот.

И  не надо кричать и печалится 

Так вставай же скорей с колен

Даже если пути не останется

Будет путь бледно-синих  вен

Нарочит тот звук, что доказывает 

Основное  правило тьмы. 

Говорит Москва и показывает 

Говорит Москва и приказывает 

Но молчим и не видим мы.

Так звук расщепляет  всю пену

Он плотнее чем сталь, слой бетона

Игла что заходит к вам в вену

Тупее иглы патефона

Эти волны без дна и сорочек

Без воды, рыбы в ней и прибоя.

Человек застрял между строчек

Но не обрёл в них покоя.

Отражаясь от глухо-немых слов

По периметру строчка закисла

Человек застрял между смыслов 

И не нашёл в них  смысла.

И пространство дрожит между зонами

Отражаясь поверхностью в пруд.

Мир меняется организованно 

За последние десять секунд

Мир сжимается, крошится, стелится

Над растянутым чёрным шатром

Толи верится , толи не верится 

Но к финалу  ступают пешком.

Так вперед , разорви кавычки 

Разведи над собой звездопад

Протяни ему пламя и спички

Протяни и шагни назад.

Подари ему день рождения, 

Стопку белых и чистых листов, 

Запах тела, ключи, удивление

В столбик бегло записанных слов. 

Хорошо что пуля привязывает

Двух людей по утру на расстреле. 

Говорит Москва и приказывает

Говорит Москва и показывает.

Как иметь свободу в постели.

Как искать везде параллели. 

Как сгореть в февральской метели.

Как пели.

Как сели.

Как съели.

Как.

Доброй ночи. Теперь, иди.

Да, я знаю, всё в принципе решено давно. 

Кислым уксусом станет любое сухое вино, 

Тихим эхом уйдёт в потолок натужный крик

Только книги будут стоять в строю из книг. 

Я отправлю тебе не письмо, гамак. 

Натяни его меж фонарных столбов и так

Лишись гравитации, сна, чувства собственной важности

И станешь неуязвима к опасности.

Ну уж если случится беда и встреча 

Возьми  изнанку руки,например, предплечье. 

Запиши эти буквы в неё как в  тетрадь 

Вбей под кожу иглой , чтобы внять и  знать. 

Ты будешь лежать на дне гамака раздетой

Над тобой только звёзды, деревья, космос, ракеты 

Вся воздушная часть этого ночного парада.

Видно тот ближе к Богу, кому уже ничего не надо.

Все это в принципе словно морская соль.

Слижи языком надсад, чтобы облегчить боль. 

Помни, пока в горизонт не влетела куском звезда

Любовь в своей цели сильнее ракет. Всегда. 

Опыт всё же, удивительно пошлая вещь

Ведь всегда уже поздно. Финал предсказуем, зловещ.

Люди лежат в кроватях, вспышка, блик.

Люди стоят на полках в обличие книг. 

Любовь. Последняя волшебная палочка в эту эпоху 

Отменившую все виды магии, смыслов кроху. 

Крахом идёт стройный бой в моей тонкой груди. 

Я закончил писать. Доброй ночи. Теперь, иди.

Тошнота.

 

Дорогая Петра!

Я пишу тебе эти строки пока ты находишься на свидании, пьёшь остывший кофе, улыбаешься ему и даёшь или не даёшь твоему собеседнику надежду. Может быть это начало чего-то нового. Может быть это впустую потраченное время. Но знай, что величайший философ экзистенциализма Жан Поль Сартр встретился с великой женщиной-философом Симоной де Бовуар теплой весной 1929 года  в Париже, в старом кафе на улице Медичи....и побоялся подойти. Еще 2 недели он сидел и ждал её появления там же. А когда всё же нашел в себе силы пригласить на свидание, она согласилась....и не пришла). 

Когда мне исполнился 31 год была суббота. Я не праздновал  свой день рождения, не приглашал гостей. Тот день был рабочим, весьма солнечным.  Еще накануне я заказал букет цветов для мамы с небольшой картонной поздравительной открыткой. Несколько теплых слов. Она любит открытки и все хранит их у себя в тумбе, рядом с кроватью. Признаться,  когда я оказываюсь около этой тумбочки, я всегда читаю их. И улыбаюсь. 

Ночью была бессонница. Я читал до 4 часов утра, лёжа на дне ванной. Не помню что конкретно. Но время шло мучительно долго и единственное чувство, наполняющее меня на тот момент времени, была тревога. Утро прошло мимо. Работа была в тягость. Я считал часы до окончания смены, неохотно отвечая на звонки и сообщения с поздравлениями. Я улыбался в камеру телефона по видео связи, изображал радость и уделял всем внимание. Кого-то обнимал. Кто-то обнимал меня. И всё это было  невероятно неискренне с моей стороны. Помню, что когда закончилась смена и я наконец-то сел в машину, заблокировал двери и включил свой персональный дождь в плеере, я отчетливо ощутил, что к этой гулкой тревоге присоединилось весьма интенсивное чувство тошноты. Я держал этот ком в своём горле, глотая потоки вязкой горькой слюны. Мои ладони сжимали руль. Я давил пальцами на переносицу, чтобы не блевануть, но случилось то, чего я никак не мог предположить. Я глубоко вдохнул и..заплакал.  Впервые за очень много лет я рыдал в голос. Слёзы рекой лились из моих распухших глаз, смешиваясь с соплями, слюной.  Я рыдал , словно узнал страшную новость. Я рыдал, словно мне вынесли смертный приговор в преступлении, в котором я был невиновен. Мне был 31 год. Я работал на 3 работах, 6 дней в неделю по 12 часов.  Меня приглашали на четвертую с перспективой роста и я находился в стадии принятия решения. Моя родня давила на меня, чтобы я согласился на все предложения. Ведь я на пике и был очень востребован. Я боялся потерять это состояние гребня волны, думая, что вот он, наконец, венец моей карьеры. Я был популярным. Ко мне тянулись люди. Я всю сознательную жизнь учился медицине и работал в ней. Я потратил невероятное количество денег и времени, чтобы научиться чему-то. Я был более -менее известным в стоматологическом сообществе. И катастрофически несчастен. Как будто мое сознание отказывалось принять тот факт, что я ничего не знаю и не умею вне медицины. И вот в день моего 31-летия, эти барьеры были сняты и вся тяжесть этой массивной  пугающей пустотности упала на мои плечи. Я осознал, насколько я 'полый человек' (это термин Ницше, который описал этот процесс осознания своего неведения, но об этом ,в тот момент, я даже не догадывался). Я рыдал минут 20. Без перерыва. Я никогда в жизни столько не плакал. Я никогда не был настолько одиноким в тот момент времени. Около полуночи я приехал домой. Легкий ужин. Задул свечи. Я поделился с ней своими переживаниями, но... не был услышан. По крайней мере, я не услышал ни одного слова или жеста принятия, кроме как стандартных пожеланий не грустить и надо больше отдыхать. Но ведь именно тогда я столкнулся лицом к лицу с еще непроявленными экзистенциальными вопросами: бесмысленности (зачем я живу? для чего я так много работаю? в чем смысл моей жизни?), своего одиночества (почему я иногда так одинок? почему ко мне все тянутся, а я ни к кому не тянусь?), свободы (что мне делать? как мне сделать правильный выбор в отношении работы и своей жизни?) и смерти (на тот момент у меня уже было 2 гипертонических криза на работе, я боялся смерти настолько, что сама мысль о мысли смерти приводила меня в дрожь). Я стал эмоционально холодным. Мне было всё-равно. Я стал прогуливать работу. Собираясь рано утром, я прощался со всеми, звонил на работу, что неважно себя чувствовал и уезжал бродить по улицам Петербурга. Я шатался по музеям, старым подворотням. Я спал  сидя на скамейке в Летнем Саду, напротив той самой решетки, что ты видела в Питер FM. Везде я искал смыслы, фразы, подсказки на свои вопросы. Я ходил по Невскому взад и вперёд, пока не упёрся в угол старого дома на Литейном, за Домом Журналистов. Это был древний двухэтажный книжный магазин со старой вывеской над входом 'Книги 'Подписные Издания'. Два этажа старых и не очень старых книг. Почти нет людей. Старый седой продавец. Я слонялся между полок с детективами и романтическими комедиями, трогая форзацы толстых томов. И ничего не покупал. Мне никого не хотелось видеть. Меня никто не понимал, не принимал. Лина была загружена на работе и не вводил ее в курс своего состояния. Я оказался впервые в жизни в состоянии абсолютного одиночества и просил меня спасти всех(!), кто встречался на моем пути. Но люди видели лишь безразличного заросшего мужика. Когда я в 5 раз пришел в ' Подписные', седой мужчина не выдержал и подошел ко мне. Его голос приятен и бархатист. Как сейчас помню, на нём были невероятной толщины очки, клетчатые подтяжки и старые брюки в заплатках. Он молча подошел ко мне и сказал что-то типа  - кажется, я знаю что Вы ищите, молодой человек. Я был на вашем месте и немного понимаю, что может Вам помочь. Как крыса за волшебной дудочкой я шёл за ним среди полок и пыли. И вот он пришел в отдел Философии, долго разгребал книги, складывая их то на пол, то прося подержать меня совершенно толстенные фолианты. Достал маленькую книжку в синей обложке и сказал  - Вот ваша волшебная пилюля, проглотите же её скорей!

Это был 'Бунтущий Человек' Альбера Камю. Я прочитал его за два дня, охуевая от того факта, что все вопросы, что мучили и терзали меня, уже давно были заданы.  Так я начал познавать себя через молчаливых свидетелей своего времени. Так я отказался от 4 работы. Уволился с 3 работы. Сократил до минимум 2 работу. Сделал два выходных подряд. Так я вернулся к своим некудышным стихам, текстам, песням, музыке. Так я открыл для себя импро, хорошее вино и буддизм, философию. Я открыл для себя принцип пустотности ума. Я принял факт своей смертности и перестал бояться этого в разумных пределах. Не все вопросы остались отвеченными, нет. На некоторые из них не может быть одного верного ответа. Да и понятие истины, как ты понимаешь, весьма многокомпонентно.  Я открыл эту пустотность в свой день рождения, в 31 год. Я искренне думал, что открыл низвергающая бездну, куда падают люди, совершая самоубийство, принося свою жизнь в жертву обстоятельствам и другим, чужим людям. Нацепляя маску жертвы или палача, влача своё существование год за годом, отчеркивая карандашом года на дверном косяке. Я даже думать не мог, что открыл целое поле бесконечных возможностей, которые уже были и будут вне зависимости от нашего с тобой существования! Всегда уже поздно! Так сказал мне Мераб в своей замечательной книге 'Беседы о мышлении'. Все самые ужасные войны уже были. Мир уже умирал и воскрешался. Все законы физики уже есть, просто что-то еще мы не увидели  или не поняли, что именно  мы увидели. Все слова уже сказаны, ровно как и все мелодии уже есть и прозвучали. Люди  написали все письма и их корабли покинули все порта всех морей. И все влюбленные наконец-то встретились. Один раз и навсегда! И это не может не давать надежды! Ах, это точно не может не давать надежды!

PS Сартр всё же встретился с Симоной. Если тебе интересно, чем же закончилась их история, набери в поисковике. - могила Жана Поля Сартра и прочитай, что написано на его надгробии. 

Спасибо, что нашла силы всё это дочитать. 

Dim.

Живые pisma людей людям

 Дорогой Аллан!

Сегодня воскресенье. Я проснулся около 10 часов утра с тяжёлой, почти чугунной головой. Окно было открыто и свежий влажный воздух заполнял спальню. Я лёг почти в 4 утра, размышляя о человеке с черничными глазами, читая книгу с невероятно толстыми, жёлтыми страницами (Теофил Норт) и не выползая из ванной почти 3 часа. Планов на день почти нет. Планов на жизнь почти нет. Печатаю тебе этот текст, зная о трудностях

доставки писем конечному адресату. Особенно принимая тот факт, что его никогда и не было. Но я имею право на надежду, согласись ведь?!  Рано или поздно уставшая река приходит к морю, а книга нет да нет и откроется. Середина мая. Может быть ты не заметил, но воздух полон запахов и не только пыли. Асфальт стал нежнее. Заборы менее грозными. И только люди продолжают друг друга уничтожать. Ах да, у нас тут война. Я всё никак не пойму кого с кем, ради чего и что можно считать победой, но теперь в этой новой реальности любое слово на эту тему имеет весьма ощутимую массу строчек и букв, умещающихся в пару статей уголовного кодекса. Уверен, ты бы расстроился, узнав всё это. Периодически слушаю старую музыку 40-50х, Джастина Гурвица и записи Бродского разных лет. Пока у меня есть возможность всё это смотреть на Ютуб, я иногда записываю отдельные фразы и мысли в электронные заметки, туда же, куда пишу свои стихи. Бросил их писать на бумаге. И всячески, признаться, жалею об этом. Я какой-то поклонник текста на бумаге, созерцая буквы в строчках, осязая её плотность и текстуру. Может быть это и есть материальное составляющая жизни и мысли в ней, как эксперимента. Меня не станет, это известно. Но письма, Алл, они ведь останутся. Не эти безразличные электронные знаки, деперсонализированные в невещественной среде, нет. Живые письма людей людям. Когда человечество закончит писать живые письма, мне думается, исчезнет что-то катастрофически большое в отношениях между. Ты думаешь я помню её электронные письма? Ты думаешь мне забыть клочки писчей серой бумаги с неровным почерком на них?) В том то и дело, Алл. Исчезает глубина и чистосердечие, заменяясь поверхностями и притворством. Море не будет нам врать. Морю на нас всё-равно. И я так ценю это отношение ко мне! Быть искренне равнодушным, как ни крути, тоже надо уметь. Мир не имеет к нам никаких намерений. Удивлен? Нет.  Сейчас бы линию горизонта рисовать в окне пустого купе, а не вот это вот всё. 

Курю, пью чай, хронический читаю Мераба и Трейлиб. 

С любовью, Dim.